Радикальный ислам в России

19.10.2011


Радикальный ислам в России

Исламский экстремизм, понимаемый как религиозно мотивированное вооруженное насилие, в российских условиях обычно обозначается термином «ваххабизм». Строго говоря, ваххабизм представляет собой лишь один, конкретно-исторический вариант более широкого религиозного течения в исламе, которое принято называть салафийа (салафизм).

Центральная идея салафизма состоит в требовании вернуться к такому пониманию ислама и его главного принципа – единобожия (таухид), которое было у первых поколений мусульман, «праведных предков» (салаф), и, соответственно, очистить ислам от всех позднейших наслоений и искажений, главным из которых салафиты считают суфизм (в его кавказском варианте – тарикатизм). Учение салафитского богослова 18 века Мухаммада Ибн Абд аль-Ваххаба легло в основу формирования государства Саудовская Аравия, которое оказалось практически единственным на сегодняшний день исторически успешным социально-политическим салафитским проектом. Благодаря огромным финансовым возможностям Саудовской Аравии, позволившим ей широко пропагандировать и экспортировать свое понимание ислама, региональный саудовский вариант салафизма – ваххабизм – в современном мире стал фактически синонимом салафизма в целом.

Между тем, к концу 20 века внутри салафитского течения, в том числе в самой Саудовской Аравии, явно обозначился процесс дифференциации. Под влиянием радикальных идей некоторых активистов «Братьев-мусульман», войны в Афганистане (1979-1989) и расширения американского военного присутствия в Саудовской Аравии (после 1991) происходит политизация и радикализация части сторонников салафизма. Некоторые салафитские идеологи начинают уделять первостепенное внимание джихаду как методу вооруженной борьбы против «неверных» (а потому – незаконных с точки зрения ислама) правящих режимов в мусульманских государствах, а также против поддерживающего их и использующего их в своих интересах Запада, который, по мнению исламских радикалов, давно ведет тотальную войну на уничтожение ислама. Возникает т.н. «джихадистский салафизм», который противопоставляет себя как традиционному салафизму, озабоченному  лишь религиозно-нравственной реформой и отвергающему идею восстания против существующей власти, так и тем радикальным исламистским организациям, которые понимают джихад слишком узко, ограничивая его национальными и территориальными рамками. Для джихадистского салафизма «тиранические» правительства в мусульманских странах и Запад во главе с США представляют собой разные стороны глобальной угрозы исламу, и потому ответ на эту угрозу должен носить транснациональный, глобальный и неизбежно вооруженный характер. Идеи джихадистского салафизма вызвали резкое неприятие сторонников традиционного, консервативного салафизма. Ведущие салафитские богословы Саудовской Аравии прикладывают огромные усилия, пытаясь доказать, что эти идеи противоречат традиции предков и наносят большой вред делу ислама.

Рассматривая появление экстремистских тенденций в российском исламе, важно иметь в виду, что исламское возрождение в России в 1990-х годах происходило под влиянием не только традиционного консервативного официального саудовского салафизма, но во многом – именно джихадистского салафизма. Конечно, в любом его варианте салафизм несет в себе определенный заряд социальной конфликтности – как, впрочем, и любая реформаторская идеология. Тем более чреватой конфликтами была имитационная попытка внедрить в России под видом «чистого ислама» его специфические региональные разновидности (прежде всего – саудовскую), во многом отражающие совершенно иной социокультурный опыт, очень далекий от российских реалий. Верно и то, что именно салафизм чаще всего выступает идейной базой исламского экстремизма. Этот вид экстремизма возникает как за счет джихадизации первоначально мирных, аполитичных салафитов (характерных пример – история части салафитского движения во главе с Багауддином Мухаммадом в Дагестане), так и за счет «салафизации» уже существующих движений вооруженного сопротивления. Так, этносепаратистсткое движение в Чечне, первоначально апеллировавшее в основном к местным квазисуфийским традициям газавата, со временем приобрело отчетливое новое измерение в виде джихадистского салафизма.

Интересно, что на Северном Кавказе две основных разновидности джихадизма – «антиправительственный» и «антизападный» – причудливо  переплелись. С одной стороны, кавказские салафиты-джихадисты рассматривали свою борьбу как борьбу против репрессивных, лишь номинально мусульманских местных режимов. С другой стороны, в силу пребывания Северного Кавказа в составе России, немусульманского государства, они считали себя борцами за освобождение мусульманской земли от христианского, «западного» (в широком смысле слова) владычества. Война в Чечне многократно усилила эту вторую составляющую северкавказского джихадизма.

Ключевыми элементами джихадистской идеологии являются специфически трактуемые исламские понятия джихад, истишхад (самопожертвование), такфир (обвинение в неверии), вала’ (преданность) и бара’ (непричастность). Джихадизм как политический экстремизм основывается на представлении о том, что участие в вооруженном джихаде, авангардом которого (в условиях России) является чеченское сопротивление, есть важнейшая религиозная обязанность каждого мусульманина, и что объектом этого джихада являются все неверные, начиная от центральной российской власти, местных правящих режимов, военных, сотрудников правоохранительных органов, и кончая простыми гражданами, которые прямо или косвенно поддерживают «безбожную» власть. Джихад, вооруженное насилие рассматриваются не просто как адекватный ответ, реакция на насилие противника, но как абсолютный императив, как системный компонент религиозно-политического мировоззрения.

В иерархии угроз и вызовов, связанных с «исламским фактором», идеология и практика джихадизма занимают первое место, но отнюдь не исчерпывают список. Существуют исламистские группы, которые не призывают к немедленному началу вооруженной борьбы или даже прямо отвергают вооруженное насилие как метод своей деятельности. Однако общая направленность идеологии этих групп такова, что она формирует у своих адептов и в окружающем обществе атмосферу политической, национальной и религиозной нетерпимости, которая облегчает восприятие и распространение идей джихадизма в случае, если и когда они будут вброшены в эту социальную среду. Это относится, например, к идеологии «Хизб ут-Тахрир аль-Исламий» (Исламская партия освобождения, ИПО), которая получает распространение в Центральной Азии и проникает на российскую территорию.  В определенной мере это относится также к консервативной салафитской доктрине международного движения «Ат-Таблиг ва ад-даава» («Уведомление и призыв», базируется в Пакистане), влияние которого можно обнаружить во многих российских регионах. Идеологический радикализм является не только источником социальной конфликтности, но и позволяет прогнозировать достаточно высокую вероятность перехода соответствующих групп к политическому насилию в будущем. Группы, для которых характерен политический экстремизм (джихадизм) и/или идейный радикализм, можно отнести к категории радикального исламизма. Эти группы так или иначе вовлечены в реализацию радикально-исламистского проекта, который, применительно к России, подразумевает постепенное отделение от нее Северного Кавказа, создание там исламского государства и его дальнейшее продвижение в направлении мусульманских регионов Поволжья.  При этом разные регионы по-разному соотносятся с этим проектом: Дагестан (в связке с Чечней) рассматривается как интеграционное ядро проекта, Кабардино-Балкария и Карачаево-Черкесия – как второй эшелон, а Татарстан – как периферийная зона.

Первые радикальные исламские группировки на Кавказе стали возникать в конце 1980-начале 1990-х годов на территории Дагестана. Исторически именно  Дагестан был плацдармом для распространения ислама на Северном Кавказе, именно здесь к началу 20 века сложилась наиболее глубокая традиция религиозной науки и образования, наиболее многочисленная прослойка религиозных деятелей, а также наиболее сильные и устойчивые организационные структуры неофициального, «народного» ислама в виде суфийских братств (тарикатов), возглавляемых наставниками-шейхами. Все это позволило дагестанскому исламу выстоять, хотя и с большими потерями, в условиях жестоких антирелигиозных репрессии и ограничений советского периода. Начало либерализации общественно-политической жизни в СССР при М.Горбачеве создало условия для «возрождения» дагестанского ислама. С конца 1980-х годов, и особенно после крушения власти КПСС в 1991 г. в республике активно пошел процесс строительства и восстановления мечетей, регистрации местных религиозных общин, создания религиозных учебных заведений, выпуска религиозной литературы; кроме того, мусульмане получили возможность свободно поддерживать связи с единоверцами в других странах, выезжать в хадж в Саудовскую Аравию и получать религиозное образование за рубежом. В республике начали действовать различные религиозные общественные организации, движения и партии.

Организационное оформление радикального исламского движения произошло не сразу. Сначала оно представляло собой разрозненные общины (джамааты), состоящие в основном из молодежи, которые ориентировались на харизматического проповедника, выходца из горного селения Сантлада Багауддина Кебедова (Багауддин Мухаммад, как он предпочитал себя называть). Багауддин отличался непримиримым отношением к официальному духовенству, жестко критикуя его за сотрудничество с властями и отход от истинных норм ислама. Богословской основой идеологии Багауддина был салафизм – идея очищения ислама от недозволенных новшеств (бида) и восстановления религии «праведных предков», т.е. мусульман первых поколений (салаф). Эта доктрина, проявления которой прослеживаются на протяжении всей истории ислама, исторически наиболее полное практическое воплощение нашла в Саудовской Аравии, где она фактически является господствующей. Духовным отцом-основателем саудовского салафизма был богослов 18 века Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб, из-за чего весь современный салафизм часто называют «ваххабизмом». Главным противником и объектом критики салафизма всегда являлся суфизм с присущим ему культом святых и чрезмерным почитанием пророка Мухаммада и шейхов-наставников, в чем салафиты видели опаснейшее нарушение главного принципа ислама – единобожия (таухид). Резкое неприятие салафитов вызывали и многие элементы обрядовой практики суфиев.

Багауддин, получивший традиционное образование у местных дагестанских ученых-алимов, познакомился с салафизмом в основном через чтение книг, а также через редкие контакты с обучавшимися в СССР арабскими студентами. Он стал приверженцем наиболее жесткого варианта салафизма, делая акцент на особенно провокационном и конфликтном аспекте этой доктрины – такфире (обвинении в неверии), и широко используя его против тех мусульман, которые не соответствовали строгим салафитским критериям истинной веры. Крайняя, доходящая до патологии ненависть Багауддина к суфизму отчасти объяснялась его личными амбициями и обидами. Дело в том, что в конце 1980-х годов Багауддин и его люди объединили усилия со сторонниками некоторых тарикатских шейхов для того, чтобы добиться смены руководства тогдашнего Духовного управления мусульман Северного Кавказа, которое они обвиняли в связях с КГБ и нарушении морально-этических норм. Однако когда в мае 1989 г. прежний муфтий Махмуд Геккиев был наконец смещен,  контроль над новым муфтиятом перешел в руки традиционалистов и суфиев, а Багауддин остался не у дел. С этого момента его антисуфийская риторика становится особенно жесткой. Другим базовым элементом идеологии Багауддина было неприятие какого-либо взаимодействия, за исключением самого необходимого, с государственными структурами, которые Багауддин рассматривал как «безбожные» (кафирские). Известно, например, что Багауддин даже отказался подавать в суд на газету, допустившую оскорбительные выпады в адрес «ваххабитов», сославшись на недопустимость для мусульманина обращаться к суду «неверных». Хотя в тот период, в начале 1990-х годов Багауддин еще не выступал с проповедью вооруженного джихада против существующей власти с целью установления исламского порядка, его взгляды способствовали превращению джамаатов его сторонников в фанатично настроенные, обособленные от остального общества и враждебные ему группы, открытое столкновение которых с этим обществом было лишь вопросом времени и условий.

После создания в августе 1990 г. Исламской партии возрождения (ИПВ), объединившей основные исламские движения и организации на территории СССР, Багауддин и его брат Абас стали руководителями дагестанского отделения этой партии. Лидером ИПВ был избран известный дагестанский религиозный деятель Ахмад-кади Ахтаев. Он также придерживался салафитских убеждений, однако в более мягком варианте, выступал за диалог с суфиями, объединение мусульман и их активное участие в общественно-политической жизни страны. В 1992 г. он даже стал депутатом Верховного Совета (парламента) Дагестана. К этому моменту разногласия между сторонниками А.Ахтаева и Багауддина настолько обострились, что в августе 1992 года ИПВ объявила о самороспуске. После этого А.Ахтаев создал и возглавил культурно-просветительскую организацию «Аль-Исламийя», а Багауддин стал лидером радикального крыла дагестанских салафитов, позднее взявшего название «Исламский джамаат Дагестана» (ИДД). Вскоре от Багауддина отошел его бывший ученик Айуб, который придерживался еще более экстремистских взглядов по вопросу «такфира» и отношения к светским властям. Впрочем, община сторонников Айуба в Дагестане осталась довольно маргинальной и не проявляла сколь-либо заметной политической активности.

Постепенно наиболее многочисленной и влиятельной салафитской группировкой в Дагестане стал Джамаат Багауддина. Сколь-либо точных данных о его численности не существовало, однако достаточно реальной представляется цифра в несколько тысяч человек. Наиболее прочные позиции Джамаат имел в равнинных Кизилюртовском, Хасавюртовском, горных Цумадинском, Ботлихском районах, г. Махачкале, а небольшие общины сторонников Багауддина действовали практически по всей республике, за исключением некоторых районов Южного Дагестана. По своему этническому составу Джамаат был преимущественно аварским: аварцы доминировали как среди руководителей, так и рядовых членов общин.  Чисто даргинские салафитские джамааты сложились лишь в селениях Карамахи, Кадар и Чабанмахи Буйнакского района (т.н. Кадарская зона) и селении Губден Карабудахкентского района.  К концу 1990-х годов несколько усилился приток в Джамаат представителей других дагестанских этнических групп – лакцев, лезгинов, кумыков. Наиболее яркой чертой социального облика Джамаата было безусловное преобладание в нем молодежи. Салафитские общины в селах были, как правило, более сильными и многочисленными, чем в городах. Руководителем каждой общины являлся амир, при котором обычно существовал консультативный совет (шура). Кроме того, в Джамаате был свой судебный орган, решавший спорные вопросы между членами общины на основе шариата. В целом Джамаат представлял собой довольно хорошо организованную и отмобилизованную структуру. При этом, однако, некоторые общины (прежде всего – карамахинская), разделяя общие идейные установки Джамаата и признавая духовный авторитет амира Багауддина, сохраняли некоторую организационную и оперативную автономность.

На протяжении 1990-х годов Джамаат Багауддина активно занимался пропагандистской работой и укреплением организационной инфраструктуры. Еще в 1991 г. в Кизилюрте Багауддин официально зарегистрировал медресе «Хикма», в котором обучалось до 700 человек. Небольшие медресе действовали во всех относительно крупных салафитских общинах. Свою пропаганду Джамаат осуществлял через подконтрольные мечети, через миссионерские поездки членов Джамаата по районам республики, через религиозную литературу, как зарубежного происхождения, так и выпускавшуюся принадлежавшим Джамаату издательством «Сантлада» (позднее переименованным в «Бадр»), через листовки, аудио- и видеокассеты с проповедями самого Багауддина и лекциями радикальных исламистских идеологов. Легальной крышей Джамаата стал официально зарегистрированный в 1996 г. «Центр Кавказ» с отделениями в Махачкале и Кизилюрте.

Постепенно влияние Багауддина вышло за пределы Дагестана и распространилось на другие северокавказские республики, прежде всего Чечню, Ингушетию, Карачаево-Черкесию, Кабардино-Балкарию, Ставропольский край (прежде всего, районы компактного проживания ногайцев). Там также возникли джамааты, ретранслирующие идеологию и копирующие методы деятельности радикальных дагестанских салафитов.

Причины очевидных успехов салафитской пропаганды на Северном Кавказе в целом достаточно понятны. В условиях нарастающего экономического кризиса достаточно актуально звучал призыв салафитов отказаться от разорительной практики пышного проведения похоронно-поминальных обрядов. Многих привлекали, простота и доступность провозглашаемых идей, здоровый образ жизни салафитских общин, царящий в них дух братства и взаимопомощи. Салафитское требование строгого поклонения одному лишь Аллаху как бы освобождало индивида от власти патриархальных традиций, обеспечивая высшую религиозную санкцию свойственному молодежи стремлению к самостоятельности и выходу из-под контроля старшего поколения. Наконец, салафитская идеология с ее призывами к социальной справедливости и равенству и жесткой критикой существующего светского режима была отличным каналом выражения протестных настроений, связанных с обнищанием значительной части населения, ростом безработицы, преступности, коррупции и морально-нравственной деградацией общества. Лишь в незначительной мере тяга к салафизму была связана с нерешенностью этнополитических проблем, хотя как фоновый фактор это, безусловно, играло свою роль. Речь идет, прежде всего, о балкарцах, считающих себя дискриминируемым меньшинством в свой собственной республике, а также о ногайцах Ставропольского края, недовольных национальной политикой краевой администрации (примечательно, что сторонников салафизма среди них было значительно больше, чем среди ногайцев соседнего Дагестана, где они имеют свой «национальный очаг» - Ногайский район).

Во второй половине 1990-х годов среди самого салафитского движения в Дагестане и большинстве других регионов Кавказа возобладали наиболее радикальные, экстремистские силы, которые взяли курс на развертывание вооруженного джихада против государства. Это было связано с двумя важными факторами, оказавшими влияние на динамику салафитского движения: зарубежная (прежде всего – арабская) помощь и война в Чечне.

Нельзя не учитывать тот факт, что исламское «возрождение» на Кавказе и в других постсоветских регионах началось на фоне мощного всплеска исламского радикализма на Ближнем Востоке. Этому способствовали такие факторы, как победа исламского сопротивления в Афганистане, добившегося в 1989 г. вывода советских войск из страны, а в 1992 г. – окончательного падения бывшего просоветского режима; болезненная реакция значительной части мусульман на размещение американских войск в Саудовской Аравии в ходе кризиса 1990-91 гг. в Персидском заливе; активная роль исламских группировок в начавшемся в 1987 г. палестинском восстании (интифаде) на оккупированных территориях Западного берега р.Иордан и сектора Газа; гражданская война в Алжире, вспыхнувшая в начале 1992 г. после того, как вмешательство военных не позволило исламистам воспользоваться плодами победы на парламентских выборах; фактическое объявление войны правительству со стороны радикальных исламистских группировок в Египте. Все эти события работали на укрепление морального духа и усиливали аргументацию сторонников жесткой линии среди кавказских исламистов.

Как только границы СССР открылись, в стране, в том числе и на Кавказе, начали разворачивать свою деятельность множество зарубежных исламских организаций. Это были в основном неправительственные благотворительные организации, базирующиеся в Саудовской Аравии, Кувейте, ОАЭ, Пакистане, Иордании. Они оказывали финансовую поддержку в строительстве мечетей и медресе, издании и распространении исламской литературы, предоставляли гуманитарную помощь, вели миссионерскую деятельность, приглашали молодых российских мусульман на учебу за границу.

Среди целей  и мотивов этой помощи можно отметить стремление помочь нуждающимся единоверцам и мессианство, особенно характерное для Саудовской Аравии; меркантильные интересы бюрократии благотворительных фондов, для которой программы помощи всегда были хорошим источником дохода. Однако нет сомнения, что в действиях иностранных организаций имелась и политическая составляющая. Значительную часть финансовой помощи они направляли не официальным Духовным управлениям, а параллельным исламским структурам, оппозиционным по отношению к власти. В качестве оправдания арабы указывали на случаи коррупции и неэффективного менеджмента в Духовных управлениях, однако на деле они были заинтересованы также в создании независимых каналов своего идейного, а затем – и политического влияния на постсоветском пространстве.

Было бы неверным рассматривать это внешнее влияние как нечто монолитное. В России пытались действовать представители различных, зачастую конфликтующих между собой течений и направлений зарубежного ислама. Наиболее заметными среди них на Кавказе были салафиты, «Братья-мусульмане» и таблиговцы. Зачастую свое соперничество они переносили и на российскую почву, еще больше запутывая и разъединяя российских мусульман.

Большинство международных исламских благотворительных организаций, так или иначе связанных с Саудовской Аравией и другими аравийскими странами, предпочитали сотрудничать с идейно близкими им салафитами. Со временем основным получателем и диспетчером зарубежной финансовой помощи стал Багауддин. Его имя стало своего рода паролем, открывающим двери во многие саудовские благотворительные организации. В частности, именно через Багауддина доступ к иностранному финансированию получил Рамазан Борлаков, директор медресе в селе Учкекен (Карачаево-Черкесия), которое под его руководством в середине 1990-х годов превратилось в один из основных центров распространения радикал-исламистской идеологии на Северо-Западном Кавказе.

Представляется, что арабы сделали ставку на Багауддина по следующим соображениям. С одной стороны, его жесткий, «ортодоксальный» салафизм возможно импонировал им больше, чем слишком «либеральные» воззрения А.Ахтаева. Амбициозный и импульсивный Багауддин был гораздо более подходящим партнером для реализации радикального исламистского проекта, предусматривающего вытеснение России с Северного Кавказа и создание там независимого исламского государства. В свою очередь, А.Ахтаев всегда стремился отстоять право российского исламского движения следовать собственной стратегии, одним из ключевых принципов которой он считал необходимость сохранения нормальных отношений с властью и отказ от насильственных методов исламизации. Несмотря на идейную близость ИПВ к «Братьям-мусульманам», А.Ахтаев, тем не менее, сразу отверг предложение их эмиссаров о присоединении ИПВ к этой международной ассоциации, хотя это предложение было вполне привлекательным в финансовом отношении. «Братья-мусульмане» ему этого не забыли. Высокопоставленный представитель египетских «Братьев», когда его летом 1992 года пригласили выступить третейским судьей в споре между А.Ахтаевым и группой Багауддина, поддержал позицию последнего (что, послужило окончательным ударом, разрушившим ИПВ).

Багауддин был гораздо менее щепетилен по отношению к предложениям о помощи. Можно спорить о размерах полученных им средств, но сам факт масштабного и устойчивого финансирования его Джамаата международными исламскими организациями не вызывает сомнений. Среди этих организаций были Фонд «Аль-Харамайн», организации «Аль-Игаса аль-исламийя», «Тайба», Всемирная ассамблея исламской молодежи и др. Между тем, недавно саудовские власти наконец признали, что зарубежные филиалы этих организаций нередко оказывали поддержку экстремистским исламским группировкам. Так, в марте 2002 года саудовское правительство заблокировало счета отделений фонда «Аль-Харамайн» в Боснии и Сомали после того, как было установлено, что они содействовали террористической активности и террористическим организациям, в т.ч. «Аль-Каиде». В мае 2003 г. Саудовская Аравия обратилась с просьбой к «Аль-Харамайн» и всем саудовским благотворительным фондам приостановить свою деятельность за пределами Саудовской Аравии до тех пор, пока не будут выработаны адекватные механизмы для мониторинга и контроля за деньгами, позволяющие исключить их использование в противозаконных целях. В феврале 2004 г. саудовцы упразднили «Аль-Харамйн» и более 200 других благотворительных фондов, компрометировавших идею исламской солидарности и руководство КСА. 

Промежуточные цели сторонников радикально-исламистского проекта на Северном Кавказе – дестабилизировать ситуацию и ослабить позиции России в этом регионе – парадоксальным образом отвечали некоторым интересам их заклятых врагов на Западе и среди некоторых режимов на Ближнем Востоке. Эти интересы заключались в следующем:

- использовать радикальный исламизм как инструмент геополитического соперничества с Россией (по успешно зарекомендовавшей себя афганской модели);

- не допустить появления северного, российского маршрута транспортировки каспийской нефти на Запад;

- отвести от Запада, Израиля и ближневосточных режимов нарастающую волну радикального исламизма, направив ее на другие объекты, в том числе на Северный Кавказ.

Подобный расклад внешних сил и интересов способствовал тому, что внешний фактор в целом способствовал ускорению радикализации северокавказского салафизма и эскалации его конфликта с государством. Деструктивное, дестабилизирующее влияние внешнего фактора усилилось после начала конфликта в Чечне.

Чеченский сепаратизм в начале 1990-х годов развивался в основном под националистическим лозунгами, и лишь с началом войны в 1994 году он приобрел отчетливую исламскую окраску, которая, впрочем, так и не стала в нем доминирующей. Главной причиной обращения чеченских сепаратистов к исламу было чисто прагматическое стремление привлечь на свою сторону исламский мир с его огромными финансовыми, политическими и людскими ресурсами. Сознавая полное отсутствие религиозной подоплеки в чеченском сопротивлении в начале войны, Багауддин первоначально отказался квалифицировать его как джихад. Он даже говорил, что это – война одних кафиров против других, и кто примет в ней участие – будет гореть в аду. Однако под воздействием арабских религиозных авторитетов, в том числе исламских активистов, приехавших в Чечню поддержать единоверцев, Багауддин уже в январе 1995 года изменил свою позицию и призвал своих сторонников принять участие в «чеченском джихаде». С этого времени многие члены Джамаата побывали в Чечне. Впрочем, участие кавказской молодежи в чеченской войне не ограничивалось салафитами. Сторонники тарикатизма также ездили в Чечню, тем более что отряды тарикатиста Ахмада Кадырова тогда активно воевали против федеральных сил.

Первая чеченская война, закончившаяся в 1996 г. выводом российских войск из республики и появлением квази-независимой Чечени, дала мощный импульс развитию радикального исламизма на всем Северном Кавказе в направлении милитаризации и джихадизации. Для этого возник целый ряд новых предпосылок:

1. Морально-психологические. Уход России из Чечни был расценен как признак слабости российского государства, его неспособности удержать Кавказ. В результате радикальные исламисты не только воспряли духом, планка их амбиций поднялась резко вверх. Теперь они не только не боялись российской военной машины, но и поверили в то, что смогут ее победить. Это ослепление силой, обманчивое чувство собственного превосходства отныне неумолимо толкало исламистов на новую решительную схватку с Россией.

2. Политические. Радикально-салафитские группировки обрели союзников в лице «исламизировавшихся» радикальных чеченских националистов (Басаев, Удугов, Яндарбиев и др.), для которых салафизм был не только ключом к иностранной поддержке, но удобным инструментом «экспорта чеченской революции» в другие регионы Кавказа. Этот союз прибавил радикальным исламистам политического веса в их конфронтации с властями.  Кроме того,  широкая кампания солидарности с чеченским народом, развернувшаяся в исламских странах, убедила северокавказских радикальных исламистов в том, что в своих дальнейших действиях они всегда смогут опереться на политическую, финансовую и людскую поддержку мирового исламского сообщества.

3. Геостратегические и военные.У радикальных исламистов на Северном Кавказе появилась долгожданная стратегическая глубина – неподконтрольная России территория Чечни, на которой можно было создавать военно-тренировочные лагеря, и откуда можно было вести идеологическую и пропагандистскую подготовку нового раунда джихада. К концу войны радикальные исламисты имели достаточно крупные вооруженные формирования, неплохо оснащенные техникой и вооружением. В результате войны многие исламисты получили практические навыки обращения с оружием и ведения партизанской борьбы.

4.Кадровые. Война способствовала пополнению состава джамаатов различного рода маргинальными элементами, рассматривающими войну как способ существования и заработка. Для этих людей нигилистическое отношение салафизма ко многим традиционным нормам морали и поведения оказались отличным оправданием любых своих поступков, начиная от элементарного неуважения и насилия по отношению к окружающим, и кончая таким видом криминального бизнеса, как похищения и торговля заложниками. В результате количественный рост радикальных салафитских джамаатов в Чечне сопровождался заметным ухудшением их «качества». В таких джамаатах религиозным, идеологическим аспектам отводилась лишь второстепенная, вспомогательная роль в решении главной задачи – подготовке «воинов джихада».

5. Организационные. Важнейшим следствием войны стало появление на Северном Кавказе целой сети джихадистских групп, костяк которых составляли ветераны чеченской войны, а также те, кто прошел военно-идеологическую подготовку в чеченских лагерях. Эти группы не были жестко централизованы, но все равно представляли собой ценный мобилизационный ресурс радикального исламизма.

Таким образом, во многом Чечня стала для Кавказа таким же рассадником джихадизма, как и Афганистан – для Ближнего Востока, Северной Африки и других регионов мусульманского мира. Эта война перевела идею радикального исламского проекта для Северного Кавказа в практическую плоскость.

Как представляется, радикальный исламский проект на Северном Кавказе выдавался за своего рода стабилизационный проект: установление исламского порядка было призвано обеспечить стабилизацию общества, вывести его из социально-экономического, политического и духовно-нравственного кризиса. В то же время это был объединительный проект: его конечной целью было создание единого исламского государства на Кавказе. Естественно, это был сепаратистский антироссийский проект, направленный на отделение Северного Кавказа от России. Наконец, это был экспансионистский проект, поскольку независимый исламский Северный Кавказ рассматривался как плацдарм для дальнейшей экспансии ислама, прежде всего на север, вглубь России с перспективной выхода к мусульманским республикам Поволжья и создания единого исламского пространства от Черного моря до Урала.

Геополитическим ядром этого проекта стала Чечня, а первым кандидатом на присоединение к нему – Дагестан. Безусловная инициатива в реализации этого проекта принадлежала радикальным чеченским лидерам и близким к ним арабским эмиссарам – Басаеву, Удугову, Яндарбиеву, Исрапилову, Хаттабу, Абу Омару и др. Роль и влияние арабов заметно возросли – как благодаря их боевым заслугам (отряды арабских командиров были одними из наиболее боеспособных и эффективных подразделений чеченского сопротивления), религиозному авторитету (многие арабы имели религиозное образование и фактически выступали в роли духовных руководителей местных джамаатов), так и, главным образом, благодаря их финансовым ресурсам, поскольку именно через арабских эмиссаров шла помощь от международных исламских организаций и фондов. Арабы открыто не вмешивались во внутриполитическую борьбу в Чечне, призывая чеченцев к объединению для борьбы с российским присутствием на Кавказе. При этом, однако, некоторые арабские исламские организации («Братья-мусульмане») больше помогали президенту Масхадову, а другие (в основном радикальной салафитской направленности) – его политическим соперникам Басаеву, Арсанову и др. В результате арабский фактор еще одним источником роста внутреннего конфликта в Чечне. Багауддин оказался младшим партнером в геополитической игре чеченских и арабских экстремистов. Зависимое положение Багауддина усугубилось после того, как в начале 1998 года он и многие его сторонники, спасаясь от репрессий дагестанских властей, обосновались на территории Чечни.

После окончания войны радикальным салафитам в Чечне удалось занять прочные позиции в таких государственных структурах, как шариатская гвардия, шариатские суды, система шариатской безопасности. Укрепившись политически, они начали навязывать чеченскому обществу свои порядки. Значительную часть населения возмущали несправедливые наказания, выносившиеся малограмотными судьями в шариатских судах, попытки исламистов силой заставить чеченских женщин носить исламскую одежду, развернутая ими борьба против продажи и употребления алкоголя, хищения нефтепродуктов, которая сопровождалась избиениями людей, уничтожением спиртного, сожжением бензовозов и минизаводов по перегонке нефти.

Пытаясь бороться с влиянием радикальных исламистов, президент Масхадов издал в августе 1997 г. закон о запрете ваххабизма. Нарастающая напряженность между сторонниками Масхадова и исламистами вылилась в июле 1998 г. в крупномасштабное вооруженное столкновения в Гудермесе. От серьезного поражения исламистов спасло лишь вмешательство Басаева. После этих событий исламисты были изгнаны из государственных структур, и с этого момента вооруженные салафитские джамааты превратились в военный придаток радикальной чеченской оппозиции во главе с Басаевым. В глазах населения они все больше ассоциировались с полукриминальной деятельностью и похищениями людей. Таким образом, расчет на то, что радикальный исламизм станет фактором стабилизации в Чечне, не оправдался. Вместо этого он лишь способствовал дальнейшему расколу политической элиты, расшатыванию и без того слабой чеченской «государственности». По существу, он оказался знаменем маргинальных сил, противопоставивших себя подавляющей части общества.

По мере нарастания кризиса исламского проект

Особенности профилактики экстремизма в высших учебных заведениях

Текст научной статьи по специальности «Социологические науки»

    Излученко Татьяна Владимировна
Перспективы науки и образования, 2019, №3 (39)

Автором характеризуются особенности планирования и реализации мер профилактики экстремизма в высших учебных заведениях, обусловленные требованиями законодательства и отношением обучающихся к данной проблеме. Материалы и методы исследования представлены функциональным и комплексным подходами, концепциями возрастных особенностей и функционирования когнитивной системы, а также результатами проведённого анкетирования и опросов обучающихся. Молодёжь представляет наибольший интерес в качестве целевой аудитории для различного рода экстремистских объединений. Низкий уровень правовой информированности, осуществление большой доли коммуникационных контактов опосредовано через ресурсы сети Интернет, недоверие к различным государственным структурам являются предпосылками для вовлечения. Причинами участия в экстремистской деятельности выступают возрастные особенности психики, когнитивные состояния сознания, неопределённость социального статуса, стремление выразить социально-политические идеи и реализовать их, в том числе и с применением насилия. В этой связи возрастает роль в противодействии экстремизму учебных заведений. Эффективными представляются меры адресного характера, ориентированные на выявление и работу с отдельной категорией обучающихся, предоставление квалифицированной поддержки информационно-консультативного плана. Повышение уровня правосознания и доверия к руководству, включённость обучающихся в общественные организации, творческие коллективы и развитие навыков критического мышления будут способствовать минимизации рисков, а ранжирование регионов по уровню экстремистской угрозы оптимизации материально-финансовых затрат.

КРАТКИЙ КУРС ЛЕКЦИЙ ПО ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ РЕЛИГИОЗНО-ПОЛИТИЧЕСКОМУ ЭКСТРЕМИЗМУ

Учебное пособие «Краткий курс лекций по  противодействию религиозно-политическому экстремизму» содержит хронологическое изложение основных этапов  возникновения,  становления  и  распространения религиозно-политического экстремизма в мире и на территории Росси, выявлению особен-ностей данного явления применительно к России и Дагестану, дает обзор ос-новных  тенденций профилактики  и противодействия  религиозно-политическому экстремизму в мире. К каждой теме имеется список литературы и вопросы для самостоятельной проработки. Учебное пособие может быть ис-пользовано студентами вузов негуманитарного профиля, а также всеми, инте-ресующимися историей России.

Пособие разработано в ГОУ ВО «Дагестанский  государственный университет народного  хозяйства»

Комплексный план противодействия идеологии терроризма в Российской Федерации на 2019 – 2023 годы

Комплексный план противодействия идеологии
терроризма в Российской Федерации на 2019 – 2023
годы

ПРОФИЛАКТИКА ЭКСТРЕМИЗМА И ИДЕОЛОГИИ ТЕРРОРИЗМА В МОЛОДЕЖНОЙ СРЕДЕ (тема научных исследований)

Цель социологических исследований в рамках заявленной темы – анализ экстремистской направленности и распространения идей терроризма в молодежной среде Свердловской области и выявление оснований для целенаправленного педагогического и информационно-пропагандистского воздействия с целью раннего предупреждения и минимизации таких проявлений.

Список статей, посвящённых антитеррористической проблематике, в "Российском психологическом журнале"

Новости

«Экстремизм и терроризм в молодежной среде»

«Экстремизм и терроризм в молодежной среде»

Новости

Противодействие террору в цифровом мире. в чем особенности?

Белоруссия, в отличие от многих иных государств пост-советского пространства, практически избежала волны терроризма, столь характерной для 90-х и 00-х годов. Однако это не означает, что эта трансграничная проблема ее не волнует.  В начале октября в Минске под патронажем МИД Республики Беларусь и Департамент транснациональных угроз Секретариата ОБСЕ прошла  международная конференция «Предотвращение и борьба с терроризмом в цифровую эпоху». По данным МИД Беларуси, участниками конференции были руководство ОБСЕ, СНГ, ОДКБ, Контртеррористического управления ООН, Управления ООН по наркотикам и преступности, а также высокопоставленные представители стран-участниц ОБСЕ и стран-партнёров, представители бизнес-сообщества, гражданского общества, аналитических структур.

Отправить материал