Этнорелигия в современных международных отношениях

24.10.2011


После окончания холодной войны в тео­рии международных отношений возродил­ся полузабытый «культурный» подход, со­гласно которому действия субъектов между­народных отношений (государственных и не­государственных) определяются принадлеж­ностью к той или иной культуре.

Американ­ский политолог Сэмюэл Хантингтон одним из первых выразил мнение, что мировой поря­док ближайшего будущего будет опреде­ляться взаимодействием и борьбой выс­ших культурных единиц - цивилизаций. Он утверждает, что когда соперничество сверх­держав сменяется соперничеством цивили­заций, местная политика становится эт­нической, а глобальная - цивилизационной [1].

То есть, на региональном и мест­ном уровне противостояние глобальных ци­вилизаций реализуется в виде этнических и/или религиозных конфликтов, которые мо­гут происходить как между государствами, так и внутри государств, а также иметь фор­му взаимодействия государств с негосудар­ственными субъектами (как, например, тер­рористические акты) или негосударственных субъектов между собой.

Действительно, в конце 90гг. роль этничности (а значит - куль­туры и религии) как основы конфликтов рез­ко возрастает, а доминирующим типом кон­фликта становится конфликт этноконфесси-ональный. Среди примеров можно назвать распад Югославии (СФрЮ), отделение Эри­треи от Эфиопии, Приднестровья от Молдо­вы и другие конфликты.

Значит ли это, что другие факторы (на­пример, экономические интересы) теряют всякое значение? Разумеется, это не так, но борьба за экономические и геополитиче­ские интересы приобретает форму не иде­ологического, а этнорелигиозного проти­востояния. Однако этноконфессиональный конфликт не исчерпывается одними лишь этническими и религиозными противоречи­ями. Если бы религиозные различия сами по себе были причиной конфликтов, то невоз­можно было бы объяснить примеры мирного существования представителей разных этно­сов и религий (например, протестантов и ка­толиков в Германии). На примере Югосла­вии можно утверждать: ни один эксперт не смог предсказать, что этнорелигиозные раз­личия приведут к вооруженным конфликтам такого масштаба и продолжительности. Ког­да же конфликты разгорелись, многие экс­перты немедленно заявили об их «неизбеж­ности» из-за сосуществования разных этно­сов и религиозных традиций в рамках одно­го государства. Можно согласиться, что те­ория Хантингтона (и его сторонников) удоб­на для объяснения уже состоявшегося кон­фликта, но, исходя из нее, нельзя объяснить случаи, в которых конфликта не происходит.

Сама по себе религиозная и этническая принадлежность сторон ничего не объясня­ет, и сказать, что, например, сербы воева­ли с боснийцами потому, что одни - право­славные, а другие - мусульмане, значит не сказать ничего. Гораздо интереснее задать­ся вопросом, почему именно в это время и именно в этой стране нормальные межэтни­ческие и межконфессиональные отношения вдруг вылились в вооруженный конфликт?

Разумно предположить, что перерастание обычного межэтнического напряжения (которое есть даже в самых интегриро­ванных государствах) в вооруженный кон­фликт происходит тогда, когда для данно­го региона экономически выгодной стано­вится политическая самостоятельность. Фактически же речь идет о выгоде не для всего населения, а только для той его части, которая имеет доступ к ресурсам, обладаю­щим определенной ценностью на мировом рынке. Сказанное не означает, что этнокон-фессиональный конфликт можно «свести» к конфликту экономическому. Для современ­ных международных отношений как раз ха­рактерно то, что почти все конфликты, чем бы они ни были вызваны, со временем при­обретают этноконфессиональную окраску.

Первым шагом к превращению конфлик­та в этнорелигиозное противостояние мо­жет стать циничное использование рели­гии вполне светскими политическими сила­ми, стремящимися лишь к реализации сво­их экономических интересов. Для этого зна­чительно больше возможностей возникает в обществе секуляризованном, атеистическом или религиозно безразличном (в традицион­ном, глубоко религиозном обществе исполь­зовать религию для реализации корыстных целей сложно, так как люди легко распо­знают обман).

Граждане современных госу­дарств (в том числе так называемых «ислам­ских», большинство которых стали «ислам­скими» совсем недавно) плохо знают основы своих «традиционных» религий, равно как и «традиции» своего этноса, что делает их уязвимыми для корыстного использования религии. То же самое происходило в Чечне: первоначальной идеей сепаратистов, стре­мившихся, главным образом, к экономиче­ской независимости от России («Чечня - вто­рой Кувейт») было не исламское государство в ваххабитском стиле, а светское чеченское национальное государство, духовной осно­вой которого стали бы традиции местных су­фийских братств. Однако этот проект потер­пел неудачу, что и заставило Аслана Масха­дова провозгласить исламское государство [2]. Исламизация была в данном случае не причиной конфликта, а его результатом.

Несмотря на то, что этнорелигиозные факторы вторичны по времени, в ходе развития конфликта и эскалации насилия они выдвигаются в массовом сознании на передний план, почти совершенно подме­няя собой первоначальные экономические устремления. Академик  В.А. Тишков отмеча­ет (его мнение разделяют ведущие россий­ские антропологи и этнологи), что до нача­ла конфликта чеченское общество (как и во­обще советское) было в высшей степени се­куляризовано, а местные суфийские тради­ции забыты. Первоначальная риторика руко­водителей сепаратистского движения была светски националистической, а «обращение к исламу имело утилитарную цель: как для властей, так и для служителей культа» [3].

Однако это чисто утилитарное обращение к религии открыло дорогу политизации исла­ма, которая шла нарастающими темпами по мере того, как становилась очевидной неу­дача светского националистического проек­та Джохара Дудаева. В результате, пишет Тишков, «чеченцы, не успев в должной мере вернуться к традиционному для них исламу суфийского толка, оказались под сильным внешним воздействием сторонников «чисто­го ислама» [4].

Из этого примера видно, что хотя этноконфессиональные конфликты про­исходят не из-за религии, религия, даже во­преки лидерам сообщества, быстро выходит на передний план, а события развиваются согласно собственной логике.

Помимо распространения этноконфессиональных конфликтов есть и другие призна­ки возрастающего влияния религии на пове­дение субъектов международных отноше­ний. В последнее время усиливается рели­гиозная мотивация международного тер­роризма. На протяжении многих лет моти­вация терроризма почти всегда была идео­логической или же националистической (на­пример, Ирландская республиканская ар­мия). Ещё в 1968 г. среди известных терро­ристических групп не было ни одной, кото­рая действовала бы на религиозных основа­ниях. Но уже в 1990 гг. примерно четверть активных групп имела религиозные мотивы [5].

Сдвиг в сознании террористов произо­шел по той же причине, что и распростра­нение религиозных обоснований вооружен­ных конфликтов - из-за массового разочаро­вания в светских идеологиях (включая коммунистическую), которое охватило развива­ющиеся страны еще в 1970 гг., а к концу 90-х гг. распространилось на остальной мир.

В данном случае речь не идет о том, что террористы используют религию для оправ­дания своекорыстных насильственных дей­ствий (это особенно очевидно в случаях террористов-камикадзе). Об истинной ре­лигиозной мотивации можно говорить толь­ко тогда, когда акт политического насилия (т.е., террористический акт) совершается исключительно в религиозных целях. Аме­риканский исследователь Марк Юргенсмейер пишет о религиозных войнах следующее.

Такого рода религиозные действия явля­ются не просто политическими феноменами, которые оправдывают с помощью религии; истинно верующие воспринимают их как гра­ни более фундаментального противостоя­ния. Конфликты реального мира связывают­ся с невидимой, космической войной: духов­ной битвой между порядком и хаосом, све­том и тьмой, верой и сомнением [6].

Жертвами религиозного терроризма ста­новятся на первый взгляд случайные люди, которых объединяет принадлежность к груп­пе, наделенной свойствами абсолютно­го врага. Для религиозного терроризма ха­рактерны два момента: жертвы не являются личными врагами убийц, а исполнители те­ракта часто погибают сами, словно подчёр­кивая свое бескорыстие. В рамках религи­озно мотивированного насилия, пишет Юргенсмейер, «любой индивид, входящий в группу, которая считается вражеской, мо­жет с полным основанием стать объектом насильственного нападения, даже если он или она - ни в чем не повинный прохожий. В космической войне такого понятия нет; здесь все - потенциальные солдаты» [7].

То, что сам террорист идет на верную смерть, вполне разумно с его точки зрения, так как в большинстве религиозных традиций счита­ется, что погибшие за веру попадают прямо в рай (даже если ранее они и не вели святую жизнь в общепринятом смысле). Так, напри­мер, Исламбули (убийца Анвара Садата) ис­ходил в своих действиях из того, что для ве­рующего главной наградой является спасе­ние, а для этого можно убить и быть убитым во имя Бога (8). Такие же соображения выска­зывали или могли бы высказать все извест­ные террористы-камикадзе.

Этноконфессиональные конфликты и религиозно мотивированный терроризм -  факты, которые сами по себе демонстри­руют возрастающую роль религии в меж­дународных отношениях. Вопрос в другом: можно ли, вслед за Хантингтоном, говорить о них как о частных проявлениях борьбы циви­лизаций? Действительно ли существует «ис­ламский мир», не говоря уже о «православ­ном мире», или же максимум о чем можно говорить - «исламский фактор» в междуна­родных отношениях, существование которо­го, к тому же, не доказано? Фактически, что­бы доказать существование «цивилизаций» (в истолковании Хантингтона), следует дока­зать наличие системных связей между раз­личными субъектами международных отно­шений, образующими тот или иной «мир», например, исламский.

Советское исламоведение большей ча­стью отрицало существование исламского мира как культурно-политического единства (цивилизации) на том справедливом осно­вании, что исламские страны слишком раз­нятся по своим экономическим и политиче­ским характеристикам. Это признает и Хан­тингтон, утверждая, что слабость исламско­го мира (он, разумеется, признает право­мерность этого понятия) заключается в от­сутствии «ядра», то есть какого-то сильно­го государства, которое выступало бы геге­моном в сообществе исламских стран [9].

Некоторые ученые, например, А.А. Игнатенко, считают, что признание исламского мира в качестве консолидированного субъ­екта возможно на основании того, что су­ществуют международные исламские ор­ганизации [10].

Однако этот критерий, взя­тый в отрыве от других возможных обосно­ваний, выглядит, во-первых, чересчур фор­мальным и, во-вторых, слишком легко опро­вергаемым (ведь все исламские организа­ции достаточно аморфны). Системность ис­ламского мира можно доказать и с помощью других аргументов, если мы вспомним, что в сложных системах (а исламский мир, несо­мненно, представляет собой сложную систе­му) первоочередное внимание исследовате­ля должно быть направлено не на элемен­ты (то есть на сами исламские страны и их субъективные характеристики), а на связи между элементами.

Если с институциональной точки зрения может показаться, что никакой структуры нет или что она чисто формальна, то с точ­ки зрения связей картина другая. Обычно в международных отношениях различают сле­дующие разновидности связей: проникаю­щие (представители одной страны участву­ют в процессах принятия решений в другой стране); реактивные (события в одной стра­не вызывают сильную реакцию в другой); и эмулятивные (в разных странах дается, фактически, одинаковый ответ на одно и то же событие) [11].

С этой точки зрения мож­но увидеть системные отношения там, где на первый взгляд наблюдается лишь хаос раз­нообразных элементов (государств и дру­гих участников международных отношений) - в данном случае, «исламских стран», «ис­ламских организаций», «исламских движе­ний». В частности, существование ислам­ского мира можно обосновать, помимо нали­чия институциональной структуры, пусть и аморфной, также наличием всех трех разно­видностей связей. Как пример проникающих связей можно привести участие иранских военных специалистов в подготовке босний­ской армии; как пример реактивных - де­монстрации мусульман против военных дей­ствий в Чечне, проходившие в Иране, Тур­ции и других странах; как пример эмулятивных - общую негативную реакцию всех ис­ламских стран и движений на «Сатанинские стихи» Салмана Рушди.

Значительно сложнее ситуация с так на­зываемым «православным миром». В дан­ном случае речь не идет даже о такой сла­бой институциональной структуре как, на­пример, Организация Исламская Конферен­ция - ничего подобного нет у «православных стран». Однако и здесь мы находим некото­рые виды связей (например, общая негатив­ная реакция на бомбардировки Косово в Рос­сии, Греции, Украине, Кипре, Белоруссии и др.), позволяющие утверждать, что право­славный мир обладает если не единством, то потенциалом единства. Так, хотя Греция является членом ЕС и НАТО, она оказалась единственным членом НАТО, не поддержав­шим бомбардировки Косово, а в 1994 г. Гре­ческая православная церковь наградила ор­деном лидера боснийских сербов Радована Караджича. В марте 1999 г. демонстрации протестующей молодежи проходили также в России и на Кипре. Другим примером демон­страции определенного единства православ­ного мира является широкая, начатая в Гре­ции и затем распространившаяся на Россию, кампания против использования штрихкодов и налоговых номеров. Хотя все эти примеры не дают оснований говорить об интеграции на межгосударственном уровне, они выда­ют наличие реактивных и эмулятивных свя­зей в православном мире. Не исключено, что по мере возрастания роли религии в между­народных отношениях будет усиливаться ин­теграция не только внутри православного и исламского миров, но и в других культурно-политических единствах.

Напрашивается вывод, что роль рели­гии в современных международных отно­шениях возрастает. По этой причине России следует интенсифицировать свое участие в международных организациях, созданных на религиозной основе, таких как Организация Исламская Конференция (где Россия имеет статус наблюдателя), Межпарламентская ас­самблея православия и др.

Россия может выступить инициато­ром организации международного непра­вительственного православного форума. Встречи этого формата могут носить харак­тер международных конференций. В назва­нии форума не обязательно использовать слово «православный», так как на него мо­гут быть приглашены наблюдатели и участ­ники из «неправославных» стран и регионов. Однако в программных документах форума следует его сохранять.

 

А. Митрофанова,

докторполитическихнаук

 

ИСТОЧНИКИ:

 

1. См.: Huntington S. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N.Y.: Touchstone,

1997, p. 28

2. См.: Савватеев А.Д. ислам и политика в Чеченской республике // Общественные науки и современность. №2, 2000. с. 85-87, 89; Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте. Эт­нография чеченской войны. М., Наука, 2001.

3. Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте, с. 336

4. Тамже, с. 339

5. См.: Ranstorp, Magnus. Terrorism in the name of religion // Journal of International Affairs, Summer 1996. Vol. 50. Issue 1,

p. 41, 22 p. ВзятоизбазыданныхEBSCO Academic Search Elite, единицахранения9608250938

6. Juergensmeyer, Mark. Sacrifice and Cosmic War // Violence and the Sacred in the Modern World. Ed.by Juergensmeyer M. L.: Frank Cass, 1992. p. 112

7. Juergensmeyer, Mark. The New Cold War? Religious Nationalism Confronts the Secular State. Berkeley, etc.: University of California Press, 1993, p. 165

8. См.: Alianak, Sonia L. The Mentality of Messianic Assassins // Orbis. Spring 2000. Vol. 44. Issue

2, p. 289

9. Huntington S. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order, p.177

10. Игнатенко А.А. Самоопределение исламского мира // ислам и политика, М.: Крафт+иВ рАН, 2001, с. 7

11. См.: Frankel J. Contemporary International Theory and the Behaviour of States. London: OxfordUniversityPress, 1973, p. 42-43

Особенности профилактики экстремизма в высших учебных заведениях

Текст научной статьи по специальности «Социологические науки»

    Излученко Татьяна Владимировна
Перспективы науки и образования, 2019, №3 (39)

Автором характеризуются особенности планирования и реализации мер профилактики экстремизма в высших учебных заведениях, обусловленные требованиями законодательства и отношением обучающихся к данной проблеме. Материалы и методы исследования представлены функциональным и комплексным подходами, концепциями возрастных особенностей и функционирования когнитивной системы, а также результатами проведённого анкетирования и опросов обучающихся. Молодёжь представляет наибольший интерес в качестве целевой аудитории для различного рода экстремистских объединений. Низкий уровень правовой информированности, осуществление большой доли коммуникационных контактов опосредовано через ресурсы сети Интернет, недоверие к различным государственным структурам являются предпосылками для вовлечения. Причинами участия в экстремистской деятельности выступают возрастные особенности психики, когнитивные состояния сознания, неопределённость социального статуса, стремление выразить социально-политические идеи и реализовать их, в том числе и с применением насилия. В этой связи возрастает роль в противодействии экстремизму учебных заведений. Эффективными представляются меры адресного характера, ориентированные на выявление и работу с отдельной категорией обучающихся, предоставление квалифицированной поддержки информационно-консультативного плана. Повышение уровня правосознания и доверия к руководству, включённость обучающихся в общественные организации, творческие коллективы и развитие навыков критического мышления будут способствовать минимизации рисков, а ранжирование регионов по уровню экстремистской угрозы оптимизации материально-финансовых затрат.

КРАТКИЙ КУРС ЛЕКЦИЙ ПО ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ РЕЛИГИОЗНО-ПОЛИТИЧЕСКОМУ ЭКСТРЕМИЗМУ

Учебное пособие «Краткий курс лекций по  противодействию религиозно-политическому экстремизму» содержит хронологическое изложение основных этапов  возникновения,  становления  и  распространения религиозно-политического экстремизма в мире и на территории Росси, выявлению особен-ностей данного явления применительно к России и Дагестану, дает обзор ос-новных  тенденций профилактики  и противодействия  религиозно-политическому экстремизму в мире. К каждой теме имеется список литературы и вопросы для самостоятельной проработки. Учебное пособие может быть ис-пользовано студентами вузов негуманитарного профиля, а также всеми, инте-ресующимися историей России.

Пособие разработано в ГОУ ВО «Дагестанский  государственный университет народного  хозяйства»

Комплексный план противодействия идеологии терроризма в Российской Федерации на 2019 – 2023 годы

Комплексный план противодействия идеологии
терроризма в Российской Федерации на 2019 – 2023
годы

ПРОФИЛАКТИКА ЭКСТРЕМИЗМА И ИДЕОЛОГИИ ТЕРРОРИЗМА В МОЛОДЕЖНОЙ СРЕДЕ (тема научных исследований)

Цель социологических исследований в рамках заявленной темы – анализ экстремистской направленности и распространения идей терроризма в молодежной среде Свердловской области и выявление оснований для целенаправленного педагогического и информационно-пропагандистского воздействия с целью раннего предупреждения и минимизации таких проявлений.

Список статей, посвящённых антитеррористической проблематике, в "Российском психологическом журнале"

Новости

«Экстремизм и терроризм в молодежной среде»

«Экстремизм и терроризм в молодежной среде»
20.01.2020 More

Новости

Противодействие террору в цифровом мире. в чем особенности?

Белоруссия, в отличие от многих иных государств пост-советского пространства, практически избежала волны терроризма, столь характерной для 90-х и 00-х годов. Однако это не означает, что эта трансграничная проблема ее не волнует.  В начале октября в Минске под патронажем МИД Республики Беларусь и Департамент транснациональных угроз Секретариата ОБСЕ прошла  международная конференция «Предотвращение и борьба с терроризмом в цифровую эпоху». По данным МИД Беларуси, участниками конференции были руководство ОБСЕ, СНГ, ОДКБ, Контртеррористического управления ООН, Управления ООН по наркотикам и преступности, а также высокопоставленные представители стран-участниц ОБСЕ и стран-партнёров, представители бизнес-сообщества, гражданского общества, аналитических структур.

03.12.2018 More
Отправить материал