Радикальный ислам в России

Страница для печати

Исламский экстремизм, понимаемый как религиозно мотивированное вооруженное насилие, в российских условиях обычно обозначается термином «ваххабизм». Строго говоря, ваххабизм представляет собой лишь один, конкретно-исторический вариант более широкого религиозного течения в исламе, которое принято называть салафийа (салафизм).

Центральная идея салафизма состоит в требовании вернуться к такому пониманию ислама и его главного принципа – единобожия (таухид), которое было у первых поколений мусульман, «праведных предков» (салаф), и, соответственно, очистить ислам от всех позднейших наслоений и искажений, главным из которых салафиты считают суфизм (в его кавказском варианте – тарикатизм). Учение салафитского богослова 18 века Мухаммада Ибн Абд аль-Ваххаба легло в основу формирования государства Саудовская Аравия, которое оказалось практически единственным на сегодняшний день исторически успешным социально-политическим салафитским проектом. Благодаря огромным финансовым возможностям Саудовской Аравии, позволившим ей широко пропагандировать и экспортировать свое понимание ислама, региональный саудовский вариант салафизма – ваххабизм – в современном мире стал фактически синонимом салафизма в целом.

Между тем, к концу 20 века внутри салафитского течения, в том числе в самой Саудовской Аравии, явно обозначился процесс дифференциации. Под влиянием радикальных идей некоторых активистов «Братьев-мусульман», войны в Афганистане (1979-1989) и расширения американского военного присутствия в Саудовской Аравии (после 1991) происходит политизация и радикализация части сторонников салафизма. Некоторые салафитские идеологи начинают уделять первостепенное внимание джихаду как методу вооруженной борьбы против «неверных» (а потому – незаконных с точки зрения ислама) правящих режимов в мусульманских государствах, а также против поддерживающего их и использующего их в своих интересах Запада, который, по мнению исламских радикалов, давно ведет тотальную войну на уничтожение ислама. Возникает т.н. «джихадистский салафизм», который противопоставляет себя как традиционному салафизму, озабоченному  лишь религиозно-нравственной реформой и отвергающему идею восстания против существующей власти, так и тем радикальным исламистским организациям, которые понимают джихад слишком узко, ограничивая его национальными и территориальными рамками. Для джихадистского салафизма «тиранические» правительства в мусульманских странах и Запад во главе с США представляют собой разные стороны глобальной угрозы исламу, и потому ответ на эту угрозу должен носить транснациональный, глобальный и неизбежно вооруженный характер. Идеи джихадистского салафизма вызвали резкое неприятие сторонников традиционного, консервативного салафизма. Ведущие салафитские богословы Саудовской Аравии прикладывают огромные усилия, пытаясь доказать, что эти идеи противоречат традиции предков и наносят большой вред делу ислама.

Рассматривая появление экстремистских тенденций в российском исламе, важно иметь в виду, что исламское возрождение в России в 1990-х годах происходило под влиянием не только традиционного консервативного официального саудовского салафизма, но во многом – именно джихадистского салафизма. Конечно, в любом его варианте салафизм несет в себе определенный заряд социальной конфликтности – как, впрочем, и любая реформаторская идеология. Тем более чреватой конфликтами была имитационная попытка внедрить в России под видом «чистого ислама» его специфические региональные разновидности (прежде всего – саудовскую), во многом отражающие совершенно иной социокультурный опыт, очень далекий от российских реалий. Верно и то, что именно салафизм чаще всего выступает идейной базой исламского экстремизма. Этот вид экстремизма возникает как за счет джихадизации первоначально мирных, аполитичных салафитов (характерных пример – история части салафитского движения во главе с Багауддином Мухаммадом в Дагестане), так и за счет «салафизации» уже существующих движений вооруженного сопротивления. Так, этносепаратистсткое движение в Чечне, первоначально апеллировавшее в основном к местным квазисуфийским традициям газавата, со временем приобрело отчетливое новое измерение в виде джихадистского салафизма.

Интересно, что на Северном Кавказе две основных разновидности джихадизма – «антиправительственный» и «антизападный» – причудливо  переплелись. С одной стороны, кавказские салафиты-джихадисты рассматривали свою борьбу как борьбу против репрессивных, лишь номинально мусульманских местных режимов. С другой стороны, в силу пребывания Северного Кавказа в составе России, немусульманского государства, они считали себя борцами за освобождение мусульманской земли от христианского, «западного» (в широком смысле слова) владычества. Война в Чечне многократно усилила эту вторую составляющую северкавказского джихадизма.

Ключевыми элементами джихадистской идеологии являются специфически трактуемые исламские понятия джихад, истишхад (самопожертвование), такфир (обвинение в неверии), вала’ (преданность) и бара’ (непричастность). Джихадизм как политический экстремизм основывается на представлении о том, что участие в вооруженном джихаде, авангардом которого (в условиях России) является чеченское сопротивление, есть важнейшая религиозная обязанность каждого мусульманина, и что объектом этого джихада являются все неверные, начиная от центральной российской власти, местных правящих режимов, военных, сотрудников правоохранительных органов, и кончая простыми гражданами, которые прямо или косвенно поддерживают «безбожную» власть. Джихад, вооруженное насилие рассматриваются не просто как адекватный ответ, реакция на насилие противника, но как абсолютный императив, как системный компонент религиозно-политического мировоззрения.

В иерархии угроз и вызовов, связанных с «исламским фактором», идеология и практика джихадизма занимают первое место, но отнюдь не исчерпывают список. Существуют исламистские группы, которые не призывают к немедленному началу вооруженной борьбы или даже прямо отвергают вооруженное насилие как метод своей деятельности. Однако общая направленность идеологии этих групп такова, что она формирует у своих адептов и в окружающем обществе атмосферу политической, национальной и религиозной нетерпимости, которая облегчает восприятие и распространение идей джихадизма в случае, если и когда они будут вброшены в эту социальную среду. Это относится, например, к идеологии «Хизб ут-Тахрир аль-Исламий» (Исламская партия освобождения, ИПО), которая получает распространение в Центральной Азии и проникает на российскую территорию.  В определенной мере это относится также к консервативной салафитской доктрине международного движения «Ат-Таблиг ва ад-даава» («Уведомление и призыв», базируется в Пакистане), влияние которого можно обнаружить во многих российских регионах. Идеологический радикализм является не только источником социальной конфликтности, но и позволяет прогнозировать достаточно высокую вероятность перехода соответствующих групп к политическому насилию в будущем. Группы, для которых характерен политический экстремизм (джихадизм) и/или идейный радикализм, можно отнести к категории радикального исламизма. Эти группы так или иначе вовлечены в реализацию радикально-исламистского проекта, который, применительно к России, подразумевает постепенное отделение от нее Северного Кавказа, создание там исламского государства и его дальнейшее продвижение в направлении мусульманских регионов Поволжья.  При этом разные регионы по-разному соотносятся с этим проектом: Дагестан (в связке с Чечней) рассматривается как интеграционное ядро проекта, Кабардино-Балкария и Карачаево-Черкесия – как второй эшелон, а Татарстан – как периферийная зона.

Первые радикальные исламские группировки на Кавказе стали возникать в конце 1980-начале 1990-х годов на территории Дагестана. Исторически именно  Дагестан был плацдармом для распространения ислама на Северном Кавказе, именно здесь к началу 20 века сложилась наиболее глубокая традиция религиозной науки и образования, наиболее многочисленная прослойка религиозных деятелей, а также наиболее сильные и устойчивые организационные структуры неофициального, «народного» ислама в виде суфийских братств (тарикатов), возглавляемых наставниками-шейхами. Все это позволило дагестанскому исламу выстоять, хотя и с большими потерями, в условиях жестоких антирелигиозных репрессии и ограничений советского периода. Начало либерализации общественно-политической жизни в СССР при М.Горбачеве создало условия для «возрождения» дагестанского ислама. С конца 1980-х годов, и особенно после крушения власти КПСС в 1991 г. в республике активно пошел процесс строительства и восстановления мечетей, регистрации местных религиозных общин, создания религиозных учебных заведений, выпуска религиозной литературы; кроме того, мусульмане получили возможность свободно поддерживать связи с единоверцами в других странах, выезжать в хадж в Саудовскую Аравию и получать религиозное образование за рубежом. В республике начали действовать различные религиозные общественные организации, движения и партии.

Организационное оформление радикального исламского движения произошло не сразу. Сначала оно представляло собой разрозненные общины (джамааты), состоящие в основном из молодежи, которые ориентировались на харизматического проповедника, выходца из горного селения Сантлада Багауддина Кебедова (Багауддин Мухаммад, как он предпочитал себя называть). Багауддин отличался непримиримым отношением к официальному духовенству, жестко критикуя его за сотрудничество с властями и отход от истинных норм ислама. Богословской основой идеологии Багауддина был салафизм – идея очищения ислама от недозволенных новшеств (бида) и восстановления религии «праведных предков», т.е. мусульман первых поколений (салаф). Эта доктрина, проявления которой прослеживаются на протяжении всей истории ислама, исторически наиболее полное практическое воплощение нашла в Саудовской Аравии, где она фактически является господствующей. Духовным отцом-основателем саудовского салафизма был богослов 18 века Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб, из-за чего весь современный салафизм часто называют «ваххабизмом». Главным противником и объектом критики салафизма всегда являлся суфизм с присущим ему культом святых и чрезмерным почитанием пророка Мухаммада и шейхов-наставников, в чем салафиты видели опаснейшее нарушение главного принципа ислама – единобожия (таухид). Резкое неприятие салафитов вызывали и многие элементы обрядовой практики суфиев.

Багауддин, получивший традиционное образование у местных дагестанских ученых-алимов, познакомился с салафизмом в основном через чтение книг, а также через редкие контакты с обучавшимися в СССР арабскими студентами. Он стал приверженцем наиболее жесткого варианта салафизма, делая акцент на особенно провокационном и конфликтном аспекте этой доктрины – такфире (обвинении в неверии), и широко используя его против тех мусульман, которые не соответствовали строгим салафитским критериям истинной веры. Крайняя, доходящая до патологии ненависть Багауддина к суфизму отчасти объяснялась его личными амбициями и обидами. Дело в том, что в конце 1980-х годов Багауддин и его люди объединили усилия со сторонниками некоторых тарикатских шейхов для того, чтобы добиться смены руководства тогдашнего Духовного управления мусульман Северного Кавказа, которое они обвиняли в связях с КГБ и нарушении морально-этических норм. Однако когда в мае 1989 г. прежний муфтий Махмуд Геккиев был наконец смещен,  контроль над новым муфтиятом перешел в руки традиционалистов и суфиев, а Багауддин остался не у дел. С этого момента его антисуфийская риторика становится особенно жесткой. Другим базовым элементом идеологии Багауддина было неприятие какого-либо взаимодействия, за исключением самого необходимого, с государственными структурами, которые Багауддин рассматривал как «безбожные» (кафирские). Известно, например, что Багауддин даже отказался подавать в суд на газету, допустившую оскорбительные выпады в адрес «ваххабитов», сославшись на недопустимость для мусульманина обращаться к суду «неверных». Хотя в тот период, в начале 1990-х годов Багауддин еще не выступал с проповедью вооруженного джихада против существующей власти с целью установления исламского порядка, его взгляды способствовали превращению джамаатов его сторонников в фанатично настроенные, обособленные от остального общества и враждебные ему группы, открытое столкновение которых с этим обществом было лишь вопросом времени и условий.

После создания в августе 1990 г. Исламской партии возрождения (ИПВ), объединившей основные исламские движения и организации на территории СССР, Багауддин и его брат Абас стали руководителями дагестанского отделения этой партии. Лидером ИПВ был избран известный дагестанский религиозный деятель Ахмад-кади Ахтаев. Он также придерживался салафитских убеждений, однако в более мягком варианте, выступал за диалог с суфиями, объединение мусульман и их активное участие в общественно-политической жизни страны. В 1992 г. он даже стал депутатом Верховного Совета (парламента) Дагестана. К этому моменту разногласия между сторонниками А.Ахтаева и Багауддина настолько обострились, что в августе 1992 года ИПВ объявила о самороспуске. После этого А.Ахтаев создал и возглавил культурно-просветительскую организацию «Аль-Исламийя», а Багауддин стал лидером радикального крыла дагестанских салафитов, позднее взявшего название «Исламский джамаат Дагестана» (ИДД). Вскоре от Багауддина отошел его бывший ученик Айуб, который придерживался еще более экстремистских взглядов по вопросу «такфира» и отношения к светским властям. Впрочем, община сторонников Айуба в Дагестане осталась довольно маргинальной и не проявляла сколь-либо заметной политической активности.

Постепенно наиболее многочисленной и влиятельной салафитской группировкой в Дагестане стал Джамаат Багауддина. Сколь-либо точных данных о его численности не существовало, однако достаточно реальной представляется цифра в несколько тысяч человек. Наиболее прочные позиции Джамаат имел в равнинных Кизилюртовском, Хасавюртовском, горных Цумадинском, Ботлихском районах, г. Махачкале, а небольшие общины сторонников Багауддина действовали практически по всей республике, за исключением некоторых районов Южного Дагестана. По своему этническому составу Джамаат был преимущественно аварским: аварцы доминировали как среди руководителей, так и рядовых членов общин.  Чисто даргинские салафитские джамааты сложились лишь в селениях Карамахи, Кадар и Чабанмахи Буйнакского района (т.н. Кадарская зона) и селении Губден Карабудахкентского района.  К концу 1990-х годов несколько усилился приток в Джамаат представителей других дагестанских этнических групп – лакцев, лезгинов, кумыков. Наиболее яркой чертой социального облика Джамаата было безусловное преобладание в нем молодежи. Салафитские общины в селах были, как правило, более сильными и многочисленными, чем в городах. Руководителем каждой общины являлся амир, при котором обычно существовал консультативный совет (шура). Кроме того, в Джамаате был свой судебный орган, решавший спорные вопросы между членами общины на основе шариата. В целом Джамаат представлял собой довольно хорошо организованную и отмобилизованную структуру. При этом, однако, некоторые общины (прежде всего – карамахинская), разделяя общие идейные установки Джамаата и признавая духовный авторитет амира Багауддина, сохраняли некоторую организационную и оперативную автономность.

На протяжении 1990-х годов Джамаат Багауддина активно занимался пропагандистской работой и укреплением организационной инфраструктуры. Еще в 1991 г. в Кизилюрте Багауддин официально зарегистрировал медресе «Хикма», в котором обучалось до 700 человек. Небольшие медресе действовали во всех относительно крупных салафитских общинах. Свою пропаганду Джамаат осуществлял через подконтрольные мечети, через миссионерские поездки членов Джамаата по районам республики, через религиозную литературу, как зарубежного происхождения, так и выпускавшуюся принадлежавшим Джамаату издательством «Сантлада» (позднее переименованным в «Бадр»), через листовки, аудио- и видеокассеты с проповедями самого Багауддина и лекциями радикальных исламистских идеологов. Легальной крышей Джамаата стал официально зарегистрированный в 1996 г. «Центр Кавказ» с отделениями в Махачкале и Кизилюрте.

Постепенно влияние Багауддина вышло за пределы Дагестана и распространилось на другие северокавказские республики, прежде всего Чечню, Ингушетию, Карачаево-Черкесию, Кабардино-Балкарию, Ставропольский край (прежде всего, районы компактного проживания ногайцев). Там также возникли джамааты, ретранслирующие идеологию и копирующие методы деятельности радикальных дагестанских салафитов.

Причины очевидных успехов салафитской пропаганды на Северном Кавказе в целом достаточно понятны. В условиях нарастающего экономического кризиса достаточно актуально звучал призыв салафитов отказаться от разорительной практики пышного проведения похоронно-поминальных обрядов. Многих привлекали, простота и доступность провозглашаемых идей, здоровый образ жизни салафитских общин, царящий в них дух братства и взаимопомощи. Салафитское требование строгого поклонения одному лишь Аллаху как бы освобождало индивида от власти патриархальных традиций, обеспечивая высшую религиозную санкцию свойственному молодежи стремлению к самостоятельности и выходу из-под контроля старшего поколения. Наконец, салафитская идеология с ее призывами к социальной справедливости и равенству и жесткой критикой существующего светского режима была отличным каналом выражения протестных настроений, связанных с обнищанием значительной части населения, ростом безработицы, преступности, коррупции и морально-нравственной деградацией общества. Лишь в незначительной мере тяга к салафизму была связана с нерешенностью этнополитических проблем, хотя как фоновый фактор это, безусловно, играло свою роль. Речь идет, прежде всего, о балкарцах, считающих себя дискриминируемым меньшинством в свой собственной республике, а также о ногайцах Ставропольского края, недовольных национальной политикой краевой администрации (примечательно, что сторонников салафизма среди них было значительно больше, чем среди ногайцев соседнего Дагестана, где они имеют свой «национальный очаг» - Ногайский район).

Во второй половине 1990-х годов среди самого салафитского движения в Дагестане и большинстве других регионов Кавказа возобладали наиболее радикальные, экстремистские силы, которые взяли курс на развертывание вооруженного джихада против государства. Это было связано с двумя важными факторами, оказавшими влияние на динамику салафитского движения: зарубежная (прежде всего – арабская) помощь и война в Чечне.

Нельзя не учитывать тот факт, что исламское «возрождение» на Кавказе и в других постсоветских регионах началось на фоне мощного всплеска исламского радикализма на Ближнем Востоке. Этому способствовали такие факторы, как победа исламского сопротивления в Афганистане, добившегося в 1989 г. вывода советских войск из страны, а в 1992 г. – окончательного падения бывшего просоветского режима; болезненная реакция значительной части мусульман на размещение американских войск в Саудовской Аравии в ходе кризиса 1990-91 гг. в Персидском заливе; активная роль исламских группировок в начавшемся в 1987 г. палестинском восстании (интифаде) на оккупированных территориях Западного берега р.Иордан и сектора Газа; гражданская война в Алжире, вспыхнувшая в начале 1992 г. после того, как вмешательство военных не позволило исламистам воспользоваться плодами победы на парламентских выборах; фактическое объявление войны правительству со стороны радикальных исламистских группировок в Египте. Все эти события работали на укрепление морального духа и усиливали аргументацию сторонников жесткой линии среди кавказских исламистов.

Как только границы СССР открылись, в стране, в том числе и на Кавказе, начали разворачивать свою деятельность множество зарубежных исламских организаций. Это были в основном неправительственные благотворительные организации, базирующиеся в Саудовской Аравии, Кувейте, ОАЭ, Пакистане, Иордании. Они оказывали финансовую поддержку в строительстве мечетей и медресе, издании и распространении исламской литературы, предоставляли гуманитарную помощь, вели миссионерскую деятельность, приглашали молодых российских мусульман на учебу за границу.

Среди целей  и мотивов этой помощи можно отметить стремление помочь нуждающимся единоверцам и мессианство, особенно характерное для Саудовской Аравии; меркантильные интересы бюрократии благотворительных фондов, для которой программы помощи всегда были хорошим источником дохода. Однако нет сомнения, что в действиях иностранных организаций имелась и политическая составляющая. Значительную часть финансовой помощи они направляли не официальным Духовным управлениям, а параллельным исламским структурам, оппозиционным по отношению к власти. В качестве оправдания арабы указывали на случаи коррупции и неэффективного менеджмента в Духовных управлениях, однако на деле они были заинтересованы также в создании независимых каналов своего идейного, а затем – и политического влияния на постсоветском пространстве.

Было бы неверным рассматривать это внешнее влияние как нечто монолитное. В России пытались действовать представители различных, зачастую конфликтующих между собой течений и направлений зарубежного ислама. Наиболее заметными среди них на Кавказе были салафиты, «Братья-мусульмане» и таблиговцы. Зачастую свое соперничество они переносили и на российскую почву, еще больше запутывая и разъединяя российских мусульман.

Большинство международных исламских благотворительных организаций, так или иначе связанных с Саудовской Аравией и другими аравийскими странами, предпочитали сотрудничать с идейно близкими им салафитами. Со временем основным получателем и диспетчером зарубежной финансовой помощи стал Багауддин. Его имя стало своего рода паролем, открывающим двери во многие саудовские благотворительные организации. В частности, именно через Багауддина доступ к иностранному финансированию получил Рамазан Борлаков, директор медресе в селе Учкекен (Карачаево-Черкесия), которое под его руководством в середине 1990-х годов превратилось в один из основных центров распространения радикал-исламистской идеологии на Северо-Западном Кавказе.

Представляется, что арабы сделали ставку на Багауддина по следующим соображениям. С одной стороны, его жесткий, «ортодоксальный» салафизм возможно импонировал им больше, чем слишком «либеральные» воззрения А.Ахтаева. Амбициозный и импульсивный Багауддин был гораздо более подходящим партнером для реализации радикального исламистского проекта, предусматривающего вытеснение России с Северного Кавказа и создание там независимого исламского государства. В свою очередь, А.Ахтаев всегда стремился отстоять право российского исламского движения следовать собственной стратегии, одним из ключевых принципов которой он считал необходимость сохранения нормальных отношений с властью и отказ от насильственных методов исламизации. Несмотря на идейную близость ИПВ к «Братьям-мусульманам», А.Ахтаев, тем не менее, сразу отверг предложение их эмиссаров о присоединении ИПВ к этой международной ассоциации, хотя это предложение было вполне привлекательным в финансовом отношении. «Братья-мусульмане» ему этого не забыли. Высокопоставленный представитель египетских «Братьев», когда его летом 1992 года пригласили выступить третейским судьей в споре между А.Ахтаевым и группой Багауддина, поддержал позицию последнего (что, послужило окончательным ударом, разрушившим ИПВ).

Багауддин был гораздо менее щепетилен по отношению к предложениям о помощи. Можно спорить о размерах полученных им средств, но сам факт масштабного и устойчивого финансирования его Джамаата международными исламскими организациями не вызывает сомнений. Среди этих организаций были Фонд «Аль-Харамайн», организации «Аль-Игаса аль-исламийя», «Тайба», Всемирная ассамблея исламской молодежи и др. Между тем, недавно саудовские власти наконец признали, что зарубежные филиалы этих организаций нередко оказывали поддержку экстремистским исламским группировкам. Так, в марте 2002 года саудовское правительство заблокировало счета отделений фонда «Аль-Харамайн» в Боснии и Сомали после того, как было установлено, что они содействовали террористической активности и террористическим организациям, в т.ч. «Аль-Каиде». В мае 2003 г. Саудовская Аравия обратилась с просьбой к «Аль-Харамайн» и всем саудовским благотворительным фондам приостановить свою деятельность за пределами Саудовской Аравии до тех пор, пока не будут выработаны адекватные механизмы для мониторинга и контроля за деньгами, позволяющие исключить их использование в противозаконных целях. В феврале 2004 г. саудовцы упразднили «Аль-Харамйн» и более 200 других благотворительных фондов, компрометировавших идею исламской солидарности и руководство КСА. 

Промежуточные цели сторонников радикально-исламистского проекта на Северном Кавказе – дестабилизировать ситуацию и ослабить позиции России в этом регионе – парадоксальным образом отвечали некоторым интересам их заклятых врагов на Западе и среди некоторых режимов на Ближнем Востоке. Эти интересы заключались в следующем:

- использовать радикальный исламизм как инструмент геополитического соперничества с Россией (по успешно зарекомендовавшей себя афганской модели);

- не допустить появления северного, российского маршрута транспортировки каспийской нефти на Запад;

- отвести от Запада, Израиля и ближневосточных режимов нарастающую волну радикального исламизма, направив ее на другие объекты, в том числе на Северный Кавказ.

Подобный расклад внешних сил и интересов способствовал тому, что внешний фактор в целом способствовал ускорению радикализации северокавказского салафизма и эскалации его конфликта с государством. Деструктивное, дестабилизирующее влияние внешнего фактора усилилось после начала конфликта в Чечне.

Чеченский сепаратизм в начале 1990-х годов развивался в основном под националистическим лозунгами, и лишь с началом войны в 1994 году он приобрел отчетливую исламскую окраску, которая, впрочем, так и не стала в нем доминирующей. Главной причиной обращения чеченских сепаратистов к исламу было чисто прагматическое стремление привлечь на свою сторону исламский мир с его огромными финансовыми, политическими и людскими ресурсами. Сознавая полное отсутствие религиозной подоплеки в чеченском сопротивлении в начале войны, Багауддин первоначально отказался квалифицировать его как джихад. Он даже говорил, что это – война одних кафиров против других, и кто примет в ней участие – будет гореть в аду. Однако под воздействием арабских религиозных авторитетов, в том числе исламских активистов, приехавших в Чечню поддержать единоверцев, Багауддин уже в январе 1995 года изменил свою позицию и призвал своих сторонников принять участие в «чеченском джихаде». С этого времени многие члены Джамаата побывали в Чечне. Впрочем, участие кавказской молодежи в чеченской войне не ограничивалось салафитами. Сторонники тарикатизма также ездили в Чечню, тем более что отряды тарикатиста Ахмада Кадырова тогда активно воевали против федеральных сил.

Первая чеченская война, закончившаяся в 1996 г. выводом российских войск из республики и появлением квази-независимой Чечени, дала мощный импульс развитию радикального исламизма на всем Северном Кавказе в направлении милитаризации и джихадизации. Для этого возник целый ряд новых предпосылок:

1. Морально-психологические. Уход России из Чечни был расценен как признак слабости российского государства, его неспособности удержать Кавказ. В результате радикальные исламисты не только воспряли духом, планка их амбиций поднялась резко вверх. Теперь они не только не боялись российской военной машины, но и поверили в то, что смогут ее победить. Это ослепление силой, обманчивое чувство собственного превосходства отныне неумолимо толкало исламистов на новую решительную схватку с Россией.

2. Политические. Радикально-салафитские группировки обрели союзников в лице «исламизировавшихся» радикальных чеченских националистов (Басаев, Удугов, Яндарбиев и др.), для которых салафизм был не только ключом к иностранной поддержке, но удобным инструментом «экспорта чеченской революции» в другие регионы Кавказа. Этот союз прибавил радикальным исламистам политического веса в их конфронтации с властями.  Кроме того,  широкая кампания солидарности с чеченским народом, развернувшаяся в исламских странах, убедила северокавказских радикальных исламистов в том, что в своих дальнейших действиях они всегда смогут опереться на политическую, финансовую и людскую поддержку мирового исламского сообщества.

3. Геостратегические и военные.У радикальных исламистов на Северном Кавказе появилась долгожданная стратегическая глубина – неподконтрольная России территория Чечни, на которой можно было создавать военно-тренировочные лагеря, и откуда можно было вести идеологическую и пропагандистскую подготовку нового раунда джихада. К концу войны радикальные исламисты имели достаточно крупные вооруженные формирования, неплохо оснащенные техникой и вооружением. В результате войны многие исламисты получили практические навыки обращения с оружием и ведения партизанской борьбы.

4.Кадровые. Война способствовала пополнению состава джамаатов различного рода маргинальными элементами, рассматривающими войну как способ существования и заработка. Для этих людей нигилистическое отношение салафизма ко многим традиционным нормам морали и поведения оказались отличным оправданием любых своих поступков, начиная от элементарного неуважения и насилия по отношению к окружающим, и кончая таким видом криминального бизнеса, как похищения и торговля заложниками. В результате количественный рост радикальных салафитских джамаатов в Чечне сопровождался заметным ухудшением их «качества». В таких джамаатах религиозным, идеологическим аспектам отводилась лишь второстепенная, вспомогательная роль в решении главной задачи – подготовке «воинов джихада».

5. Организационные. Важнейшим следствием войны стало появление на Северном Кавказе целой сети джихадистских групп, костяк которых составляли ветераны чеченской войны, а также те, кто прошел военно-идеологическую подготовку в чеченских лагерях. Эти группы не были жестко централизованы, но все равно представляли собой ценный мобилизационный ресурс радикального исламизма.

Таким образом, во многом Чечня стала для Кавказа таким же рассадником джихадизма, как и Афганистан – для Ближнего Востока, Северной Африки и других регионов мусульманского мира. Эта война перевела идею радикального исламского проекта для Северного Кавказа в практическую плоскость.

Как представляется, радикальный исламский проект на Северном Кавказе выдавался за своего рода стабилизационный проект: установление исламского порядка было призвано обеспечить стабилизацию общества, вывести его из социально-экономического, политического и духовно-нравственного кризиса. В то же время это был объединительный проект: его конечной целью было создание единого исламского государства на Кавказе. Естественно, это был сепаратистский антироссийский проект, направленный на отделение Северного Кавказа от России. Наконец, это был экспансионистский проект, поскольку независимый исламский Северный Кавказ рассматривался как плацдарм для дальнейшей экспансии ислама, прежде всего на север, вглубь России с перспективной выхода к мусульманским республикам Поволжья и создания единого исламского пространства от Черного моря до Урала.

Геополитическим ядром этого проекта стала Чечня, а первым кандидатом на присоединение к нему – Дагестан. Безусловная инициатива в реализации этого проекта принадлежала радикальным чеченским лидерам и близким к ним арабским эмиссарам – Басаеву, Удугову, Яндарбиеву, Исрапилову, Хаттабу, Абу Омару и др. Роль и влияние арабов заметно возросли – как благодаря их боевым заслугам (отряды арабских командиров были одними из наиболее боеспособных и эффективных подразделений чеченского сопротивления), религиозному авторитету (многие арабы имели религиозное образование и фактически выступали в роли духовных руководителей местных джамаатов), так и, главным образом, благодаря их финансовым ресурсам, поскольку именно через арабских эмиссаров шла помощь от международных исламских организаций и фондов. Арабы открыто не вмешивались во внутриполитическую борьбу в Чечне, призывая чеченцев к объединению для борьбы с российским присутствием на Кавказе. При этом, однако, некоторые арабские исламские организации («Братья-мусульмане») больше помогали президенту Масхадову, а другие (в основном радикальной салафитской направленности) – его политическим соперникам Басаеву, Арсанову и др. В результате арабский фактор еще одним источником роста внутреннего конфликта в Чечне. Багауддин оказался младшим партнером в геополитической игре чеченских и арабских экстремистов. Зависимое положение Багауддина усугубилось после того, как в начале 1998 года он и многие его сторонники, спасаясь от репрессий дагестанских властей, обосновались на территории Чечни.

После окончания войны радикальным салафитам в Чечне удалось занять прочные позиции в таких государственных структурах, как шариатская гвардия, шариатские суды, система шариатской безопасности. Укрепившись политически, они начали навязывать чеченскому обществу свои порядки. Значительную часть населения возмущали несправедливые наказания, выносившиеся малограмотными судьями в шариатских судах, попытки исламистов силой заставить чеченских женщин носить исламскую одежду, развернутая ими борьба против продажи и употребления алкоголя, хищения нефтепродуктов, которая сопровождалась избиениями людей, уничтожением спиртного, сожжением бензовозов и минизаводов по перегонке нефти.

Пытаясь бороться с влиянием радикальных исламистов, президент Масхадов издал в августе 1997 г. закон о запрете ваххабизма. Нарастающая напряженность между сторонниками Масхадова и исламистами вылилась в июле 1998 г. в крупномасштабное вооруженное столкновения в Гудермесе. От серьезного поражения исламистов спасло лишь вмешательство Басаева. После этих событий исламисты были изгнаны из государственных структур, и с этого момента вооруженные салафитские джамааты превратились в военный придаток радикальной чеченской оппозиции во главе с Басаевым. В глазах населения они все больше ассоциировались с полукриминальной деятельностью и похищениями людей. Таким образом, расчет на то, что радикальный исламизм станет фактором стабилизации в Чечне, не оправдался. Вместо этого он лишь способствовал дальнейшему расколу политической элиты, расшатыванию и без того слабой чеченской «государственности». По существу, он оказался знаменем маргинальных сил, противопоставивших себя подавляющей части общества.

По мере нарастания кризиса исламского проекта в Чечне, его сторонники все активнее переносили акцент на задачу объединения с Дагестаном и борьбы против российского присутствия. Установление исламистского контроля над Дагестаном с его экономическими, демографическими и геостратегическими ресурсами, в том числе выходом к Каспийскому морю, означало бы тяжелейший удар по позициям России на Кавказе, и одновременно существенно повысило бы геополитический и экономический статус Чечни в системе международных отношений. Кроме того, такой проект мог обеспечить продолжение финансовых поступлений от исламских организаций, и, наконец, помочь как-то разрядить растущую внутриполитическую напряженность в самой Чечне.

В самом Дагестане радикальные салафитские джамааты даже после окончания чеченской войны не спешили вступать в открытую конфронтацию с властями, ограничиваясь лишь словесной критикой положения дел в республике. Чтобы подтолкнуть дагестанцев к более радикальным шагам, 23 декабря 1997 г. чеченские боевики во главе с Хаттабом осуществили дерзкий рейд вглубь Дагестана и совершили нападение на дислоцированную в Буйнакске российскую воинскую часть. Кроме того, одновременно с этим стало известно о  подписании 20 декабря 1997 г. соглашения между представителями Джамаата и С.Радуевым. Не ограничиваясь договоренностью о взаимной военной помощи “в случае агрессии третьей стороны”, это соглашение фактически признавало Джамаат единственным легитимным представителем народа Дагестана, что придавало ему политически провокационный характер. Последовавшая за нападением на Буйнакск волна репрессий вынудила Багауддина перебраться в Чечню, где он уже в январе 1998 г., выступил с заявлением, в котором фактически объявил войну правительству Дагестана. Это событие ознаменовало коренной поворот в развитии дагестанского радикального исламизма. С этого момента Джамаат начал быстро превращаться в военно-политическую организацию, открыто выступающую за насильственное свержение правящего режима.

В качестве политического инструмента взаимодействия дагестанских и чеченских радикалов в апреле 1998 года был создан «Конгресс народов Ичкерии (Чечни) и Дагестана» (КНИД), который возглавил Ш.Басаев. Его задачей было подготовить внутри Дагестана своего рода «пятую колонну» для поддержки исламистского проекта. Для военного обеспечения деятельности КНИД был создан т.н. «исламский миротворческий батальон» под командованием Хаттаба.

Важным шагом на пути реализации исламистского проекта стало установление полного контроля салафитов над селениями Кадарской зоны. И если само вытеснение оттуда сотрудников милиции в мае 1998 г. произошло довольно спонтанно, в результате очередного раунда давнего конфликта между милицией и местными джамаатами, то официальное провозглашение в августе Кадарской зоны «независимой исламской территорией», на которой действуют только законы шариата, выглядело уже как открытый политический вызов государству. Это ощущение дополнили действия руководителей КНИД, которые пригрозили вооруженным вмешательством, если власти Дагестана попытаются силой ликвидировать возникший исламистский анклав. Кадарская зона стала надежной базой для ведения исламистской пропаганды (вскоре там был даже установлен телевизионный ретранслятор), а действующее в Карамахи медресе – центром военно-спортивной подготовки и джихадистской индоктринации дагестанских салафитов.

23 марта 1999 г. лидеры салафитских джамаатов Дагестана и Чечни объявили о начале джихада и обратились к молодежи Кавказа с призывом вступать в Исламскую армию Кавказа и прибыть в места расположения исламских вооруженных сил, имея при себе все необходимое для пребывания в полевых условиях. Главной темой выступлений Багауддина в этот период стало изгнание российской армии из Дагестана. Весной-летом значительно возросло количество провокаций на чечено-дагестанской границе и нападений на российские подразделения, что свидетельствовало об интенсификации процесса боевой подготовки джихадистов. В августе 1999 г. отряды Багауддина и Басаева вторглись в горные районы Дагестана (Цумадинский и Ботлихский), а в сентябре совершили попытку прорваться вглубь республики через Новолакский район, однако на всех направлениях они были отброшены совместными усилиями российской армии, дагестанской милиции и местных отрядов самообороны. Кроме того, российская армия после двухнедельного штурма ликвидировала Кадарский анклав.

Следует отметить, что воинственную стратегию Багауддина и представителей «внешнего Джамаата» (т.е. находящегося на территории Чечни) разделяли отнюдь не все члены «внутреннего Джамаата», т.е. салафитских общин в самом Дагестане. Наибольшую поддержку Багауддин имел в районах Горного Дагестана, тогда как в Предгорье и на Плоскости (Прикаспийская низменность) многие исламисты считали, что курс на постепенное и мирное расширение влияния Джамаата пока не исчерпал себя, и что открытая конфронтация с властью, учитывая реальный баланс сил, была бы губительна. С подозрением многие члены внутреннего Джамаата относились и к возросшему вмешательству чеченцев в дела дагестанского ислама. Разумеется, среди активистов «внутреннего Джамаата» существовали достаточно сильные сепаратистские и антироссийские настроения, и некоторые из них присоединились к вторгшимся боевикам Басаева. Однако никаких организованных антироссийских выступлений джамааты внутри Дагестана не предприняли.

Не получилось джихада и в других регионах Северного Кавказа. Вместо того, чтобы развернуть джихад на местах, на что надеялись Басаев и Хаттаб, многие члены джихадистских групп в 1999 г. перебрались в Чечню, влившись в чеченские вооруженные формирования. Причем многие из них руководствовались не столько идейными соображениями, сколько стремлением скрыться от преследований властей или же просто заработать деньги. Вся территория Чечни была снова занята российскими войсками, а чеченские сепаратисты вернулись, как и в 1994-96 гг., к тактике партизанской войны. Радикальный исламистский проект на Северном Кавказе захлебнулся. Это произошло в силу нескольких основных причин:

1.     Неспособность исламистов создать в Чечне привлекательную модель исламского порядка.Формальные шаги по исламизации общественно-политической жизни Чечни, в том числе провозглашение ее исламской республикой в начале 1999 г. сопровождались нарастанием социального и политического хаоса, отсутствием безопасности и развалом экономики. Для всех республик Кавказа чеченский опыт суверенизации и исламизации становился все более пугающим и отталкивающим.

2.     Недооценка этнического фактора.Поход на Дагестан в августе-сентябре 1999 г. был воспринят дагестанцами прежде всего как чеченская агрессия, а исламисты сразу же оказались в их глазах пособниками агрессора и национальными предателями. Мусульманская солидарность не сработала. Интегративный потенциал ислама оказался гораздо слабее, чем рассчитывали радикальные исламисты.

3.     Переоценка исламистскими лидерами своих возможностей и ресурсов, а также недооценка возможностей и политической воли российского руководства не допустить потери Дагестана и восстановить контроль над мятежной Чечней.

Следует отметить, что на протяжении нескольких лет перед вторжением 1999 г. политика властей Дагестана по отношению к Джамаату была одним из факторов его радикализации. Вплоть до окончания первой чеченской войны правительство Дагестана не уделяло радикальному салафитскому движению особого внимания. Багауддин и его люди не вмешивались в политику, а проблема его конфликтов с представителями официального духовенства не выглядела приоритетной на фоне острых социально-экономических и этнополитических проблем, буквально раздиравших республику в первой половине 1990-х. Когда же примерно с 1997 г. салафитское движение стало заметно активизироваться и политизироваться, отсутствие у государства последовательной и комплексной стратегии противодействия религиозно-политическому экстремизму привело к тому, что действия властей сводились в основном к карательным акциям в ответ на те или иные шаги Джамаата. При этом нагнетаемая официальным просуфийским Духовным управлением ненависть к «ваххабизму» стала не только распространенным стереотипом общественного сознания, но и фактором государственной политики. Это выражалось в зачастую провокационном поведении милиции в отношении членов джамаатов, незаконном ущемлении их элементарных гражданских прав и достоинства. Такая тактика «мелких придирок» лишь озлобляла и сплачивала Джамаат, настраивая его на все более антиправительственный лад. Преследования по признаку принадлежности к Джамаату толкали многих молодых исламистов к отъезду в Чечню, где они быстро становились убежденными джихадистами.

С другой стороны, исламские активисты видели, что власть оказалась не в состоянии дать решительный ответ на такой действительно серьезный вызов ее авторитету, как появление автономного исламистского анклава в Кадарской зоне. Подписав 1 сентября 1998 г. соглашение с джамаатом этой зоны о принципах урегулирования кризиса, правительство Дагестана фактически смирилось с новым положением дел. Причины столь «мягкого» подхода к проблеме Кадарской зоны и непоследовательной, противоречивой, иногда похожей на попустительство политики по отношению к радикальным салафитам в целом крылись в тонкостях как внутриполитической ситуации в Дагестане (отношения между властью и официальным духовенством, между соперничающими этнополитическими группировками элиты), так и взаимоотношений между Махачкалой и федеральным центром, особенно с учетом чеченского фактора. Однако в любом случае действия дагестанских властей воспринимались Джамаатом как признак слабости, на чем умело спекулировали сторонники скорейшего перехода к вооруженной борьбе за власть.

В целом основные черты этой политики были на протяжении 1990-х годов характерны и для большинства других регионов Северного Кавказа. Серьезно напуганные вторжением 1999 года, власти в Дагестане и других северокавказских республиках решили продемонстрировать силу, развернув тотальную войну против радикальных исламистских группировок. При этом иногда жертвами этой кампании преследований становились не только действительные экстремисты и участники террористических сетей, но и обычные верующие, отличавшиеся строгой набожностью или социальной активностью. По мнению некоторых местных политиков и религиозных деятелей, даже принципиальных противников исламизма, «охота на ваххабитов» стала широко использоваться как способ сведения личных и политических счетов, а также обогащения для коррумпированных милиционеров.

Тем не менее, следует признать, что при всех издержках их проведения широкие репрессии против радикальных исламистов, особенно в 1999-2000 гг., высылка иностранных миссионеров, закрытие представительств благотворительных фондов и продолжение жесткого мониторинга ситуации помогли хотя бы временно снизить остроту проблемы радикального исламизма в регионе.

Военно-политические поражения в Чечне и Дагестане, разгром большинства радикальных салафитских джамаатов в других республиках Северного Кавказа вызвали глубокий организационный и идейный кризис радикального исламизма. Наиболее остро этот кризис затронул Дагестан, поскольку нигде в других республиках Кавказа (кроме Чечни) салафитское движение не было столь влиятельным, организованным и политизированным. Салафитское движение там оказалось обезглавлено: прежние лидеры либо погибли в ходе боевых действий, либо бежали из республики, скрывшись в Чечне, других регионах России или даже в странах Ближнего и Среднего Востока. Сам Джамаат перестал существовать как единая организация, распавшись на множество отдельных групп. Из-за жесткого контроля милиции и спецслужб многие прежние активисты фактически отошли от дел. Новых харизматических лидеров, способных сплотить и мобилизовать осколки прежних джамаатов и новое поколение молодых верующих, тяготеющих к салафитским идеям, пока не нашлось. Одним из претендентов на эту роль был убитый в августе 2003 г. бывший глава Союза мусульман России и бывший депутат Государственной Думы Надир Хачилаев.

В последующем реально сложилось два полюса притяжения. С одной стороны, это ушедшие в подполье небольшие, но фанатично настроенные группы джихадистов. Для этих людей события 1999 года стали еще одним подтверждением «антиисламской» сущности российского государства и необходимости бороться против него любыми средствами. Ими движет также горячее желание отомстить за товарищей, погибших в боях с российскими войсками. На счету этих джихадистских групп – многочисленные теракты и покушения на представителей власти, военных и милиционеров, осуществленные прежде всего в Дагестане, Ставропольском крае, Ингушетии, Северной Осетии, не говоря уже о Чечне.

В условиях современного Северного Кавказа тенденция джихадизма неизбежно будет иметь определенную поддержку, тем более что аналогичная тенденция активно развивается и в мировом исламском движении.  Однако не стоит преувеличивать численность и возможности таких группировок. Здесь уместно отметить наличие тактических разногласий между джихадистскими группами в выборе методов деятельности: следует ли ориентироваться на повстанческий тип борьбы, или же на диверсионно-террористические партизанские акции. Как показывают события, большинство джихадистов на Северном Кавказе явно сделали выбор в пользу последнего варианта. Новым элементом их деятельности стало использование взрывников-смертников, в том числе женщин. Отрядом, специализирующимся на такого рода операциях, был «Рияд ас-Салихин», возглавляемый Ш.Басаевым.

Для членов таких групп высшим смыслом существования и главным, что интересует их в исламе, становится вооруженный джихад. Для них мало актуальны идеи внедрения ислама в общество, построения исламского государства, т.е. конкретные национальные и локальные исламские проекты, которыми руководствовались «традиционные» исламистские движения. Это фактически новый тип радикального исламизма, лишенный конкретной территориальной или национальной привязки, и увлеченный лишь тотальной войной с врагами ислама. Примеры подобной мутации исламизма можно обнаружить в Афганистане, Алжире, Египте и других горячих или периодически вспыхивающих точках исламского мира (именно такой тип исламизма олицетворяет «Аль-Каида» бен Ладена).

Джихадистские группы на Кавказе по-прежнему остаются объектами манипуляций различных сторон, преследующих свои конкретные интересы в рамках кавказского геополитического соперничества. Альтернативой такому разрушительному радикализму является прагматическая адаптация салафитского движения к существующим реалиям, его «национализация», т.е. постепенная интеграция в национальный общественно-политический процесс, подобно тому, что произошло с многими ведущими радикальными исламистскими движениями и организациями на Ближнем Востоке.

Сегодня в Дагестане постепенно возникает прослойка молодых образованных исламских активистов, которые стремятся критически переосмыслить опыт Джамаата 1990-х годов, понять причины провала прежнего исламского проекта и наметить новые, более реалистичные ориентиры для исламского движения в республике. Для этого они обращаются к идейному наследию А.Ахтаева, а также ищут ответы в работах относительно «либерального» современного исламского идеолога египтянина Юсефа аль-Карадауи, что знаменует явное стремление преодолеть жесткие рамки консервативного салафизма в интерпретации Багауддина. Они ищут возможностей для легальной исламской просветительской, общественной и, в перспективе, политической деятельности в рамках существующего светского государства. В Карачаево-Черкесии также появляются достаточно ответственные и реалистично мыслящие молодые исламские деятели. Все это свидетельствует, по меньшей мере, о многовариантности дальнейшего развития радикального исламского движения на Кавказе. От того, кто возглавит нынешнюю неструктурированную и идеологически дезориентированную массу сторонников салафизма, во многом зависит направление дальнейшей трансформации этого движения.  

Судя по всему, пик активности радикального исламизма на Кавказе уже пройден. Джихадизм, несмотря на его видимую активность, все больше превращается в маргинальное, периферийное течение, которое еще долго будет оставаться более или менее значимым фоновым фактором, но которое не имеет стратегических людских и иных ресурсов для качественного прорыва. Это не исключает возможность новых эпизодических вспышек радикализации, однако они вряд ли достигнут уровня 1999 года. Одновременно развивается тенденция интеграции исламского движения в общественно-политическую жизнь региона. Это противоречивая тенденция, которая, с одной стороны, обещает смягчить проблему экстремизма, а с другой стороны – в перспективе может обернуться трудно предсказуемой перекройкой всего политико-идеологического пространства Северного Кавказа. Что же касается мобилизационного потенциала радикального исламизма, то он уже сегодня довольно четко обнаружил свои пределы. Радикально-исламистский проект не способен ни сегодня, ни в перспективе стать объединяющим и стабилизирующим фактором в мозаичном кавказском обществе, где важнейшими детерминантами политического поведения остаются этничность и клановость. Тем не менее, хотя сам по себе фактор радикального исламизма не может подорвать устойчивость нынешних политических режимов в регионе, в случае критического обострения и/или наложения друг на друга социальных, экономических и этнополитических противоречий, исламский фактор может сыграть роль той самой капли, которая переполнит чашу стабильности в регионе.

Тот факт, что духовный и интеллектуальный центр ислама находится вне пределов России, и что многие арабо-мусульманские страны и организации активно содействуют процессу «возрождения» ислама в России, неизбежно порождает  подозрение, что этот процесс может создать предпосылки для усиления внешнего влияния на ситуацию в России. Отчетливо просматривающаяся на многих зарубежных примерах тенденция инструментального использования исламского фактора в мировой и региональной геополитике лишь подпитывает эти подозрения. Подобно тому, как радикальный исламизм использовался США и их ближневосточными союзниками в борьбе против СССР в Афганистане, он может быть сегодня использован для ослабления и внутренней дестабилизации России в ее мусульманских регионах, прежде всего – на Северном Кавказе. В этой связи особенно настораживало, что крупнейшим внешним «спонсором» - как материальным, так и идейным – возрождения российского ислама стала Саудовская Аравия, традиционный союзник и партнер США. Именно экспансия саудовского варианта ислама (ваххабизма) стала прологом к усилению сначала социальной конфликтности, а затем и политического радикализма исламистских групп во многих республиках Северного Кавказа. Есть немало доказательств инструментального использования исламского фактора внешними силами.

1. Трудно однозначно сказать, в какой степени экспорт ваххабизма в Россию был частью продуманной антироссийской геополитической стратегии, а в какой – результатом фанатичного мессианства и неадекватной оценки особенностей российского ислама со стороны саудовского и в целом всего мусульманского религиозного истеблишмента. Деятельность исламских благотворительных организаций в России – это  смесь желания помочь единоверцам, попыток политического влияния, в том числе по линии спецслужб, а также реализации чисто личных и корпоративных интересов высокооплачиваемых функционеров.

2. Даже при внешнем преобладании саудовского ислама внешнее влияние никогда не было строго централизованным и однородным, во многом отражая все те противоречия, которые существовали внутри самого арабо-мусульманского мира (между салафитами и «Братьями-мусульманами», умеренными и радикалами, консерваторами и реформаторами, и т.п.). Традиционное противоборство между всеми этими силами переносилось на российскую почву, еще больше запутывая и усложняя ситуацию.

3. Для кого-то обучение в Саудовской Аравии действительно стало источником сильнейшей индоктринации и привело к формированию неуместных для российских условий и, как следствие, высококонфликтных трактовок ислама. Но для других это стало напротив, прививкой против слепого преклонения перед арабами, поводом для нового прилива национальной гордости и более отчетливого понимания своей религиозно-культурной самобытности.

4. Вопрос не в том, чтобы исключить арабскую помощь российским исламским организациям, а в том, чтобы эта помощь поступала через официальные банковские каналы, была открыта и прозрачна, а ее конкретные направления определялись самими российскими реципиентами.

Существует точка зрения, что умеренный исламизм как самостоятельное движение не существует, что он является лишь оборотной стороной медали, именуемой радикальным исламизмом (джихадизмом). Его функция – обеспечить легальное прикрытие действиям радикалов. Умеренные исламисты лишь чисто внешне осуждают радикализм своих соратников, а по сути тайно сочувствуют и помогают им. Устойчивости такого представления способствует и позиция умеренных исламистов, которые так и не сумели однозначно и публично отмежеваться от идеологии и практики джихадизма. Нет сомнения, что определенная связь между умеренными и радикалами нередко действительно существует: подавляющее число исламистов эмоционально и психологически понимают мотивы поведения радикалов, будь то в Палестине или других регионах мира. Другое дело, что они оказываются не согласны с их действиями по шариатским или по прагматическим соображениям. Здесь присутствуют несколько мотивов: 1) нежелание «выносить сор из избы» и давать повод для инсинуаций врагам ислама; 2) надежда на то, что «исправить» радикалов все же легче с позиции «брата», нежели с позиции открытого оппонента; 3) опасение того, что открытая критика радикалов может обернуться провокациями с их стороны с целью поставить умеренных под удар власти.

Лишь в последнее время, в связи с действиями террористов-смертников, российские умеренные исламисты стали более явно критиковать идеологию и практику джихадизма. Однако оправдание подавляющим большинством из них – в качестве особого, исключительного случая – акций «слепого террора» в Палестине оставляет тревожное ощущение. Если «слепой террор» допустим в принципе, то где гарантия, что завтра он не будет объявлен допустимым в других конфликтных ситуациях? Трудно не признать, что чем бы ни руководствовались умеренные исламисты, их позиция долгое время действительно оставляла двойственное впечатление и не способствовала укреплению доверия. Свою лепту в усугубление этой проблемы внесло и ДУМД, которое настойчиво убеждало власть в том, что чуть ли не все, кто не с ним, есть «ваххабиты-экстремисты». И все же глубокое и беспристрастное изучение ситуации в исламском движении не может не привести к пониманию неоднородности этого движения и наличию в его рамках потенциальных союзников государства в борьбе против джихадизма. Тенденция к размежеванию между джихадистами и умеренными несомненно усилилась после 1999 г. Умеренный исламизм, хотя и организационно и идеологически слабо оформленный, сегодня является реальностью в Дагестане.

Часть российских экспертов считает, что исламизм может быть умеренным только до тех пор, пока он не наберет достаточно сил и ресурсов для решительной схватки со своими противниками. При этом любая активность исламистов, даже в неполитической сфере (благотворительность, просвещение, и т.п.), выглядит лишь как промежуточный этап концентрации сил, как трамплин для перехода к политической активности, а выход на политическую арену – лишь как прелюдия к попытке силового захвата власти.

Есть действительно немало примеров «отложенной радикализации», когда изначально политически умеренные движения на каком-то этапе своей эволюции переходили на радикальные позиции. Интересно, что история Исламского джамаата Дагестана, возглавлявшегося Багауддином Мухаммадом (Кебедовым), вполне вписывается в такую схему. Еще летом 1997 года Багауддин утверждал, что Джамаат не ставит политических целей, не стремится к захвату власти – хотя бы потому, что не в состоянии ей распорядиться из-за отсутствия кадров. Но это не помешало тому же Багаудину уже в начале 1998 года выступить с угрозой начать джихад против правительства Дагестана, а в 1999 году – приступить к ее практической реализации с целью создать Исламскую республику Дагестан.

Вполне возможно, что в перспективе именно на исламской основе в Дагестане может возникнуть реальная политическая оппозиция существующей авторитарной власти в регионе. И хотя сегодня эта перспектива выглядит довольно далекой, сам этот факт вызывает беспокойство правящей элиты. В конечном итоге для них оказывается проще иметь в качестве главного противника именно джихадистов, поскольку их существование служит удобным оправданием сохранения авторитаризма, дает дополнительное пространство для маневрирования во взаимоотношениях с центром. Кроме того, совершенно очевидно, что в отличие от умеренного исламизма, джихадизм, обычно крайне нетерпимый к любому инакомыслию даже в самой мусульманской среде,  никогда не сможет стать базой для объединения гипотетической исламской оппозиции и более того, даже затрудняет перспективу создания единого исламского движения.

Многие аспекты «исламской» политики государства в Дагестане в 1990-начале 2000 гг. так или иначе стимулировали радикальные тенденции: сначала – чрезмерной «мягкостью» по отношению к воинствующим салафитам Кадарской зоны, затем – чрезмерной «жесткостью» репрессий против любого религиозного инакомыслия, поддержкой наиболее непримиримых, конфронтационных сил в лагере официального духовенства и одновременно усилиями по маргинализации умеренного исламизма, олицетворяемого А.Ахтаевым. Невольно складывается ощущение, что ограниченное, «контролируемое» воспроизводство джихадизма рассматривается как меньшее зло, чем долгосрочная угроза становления единого исламского движения, стремящегося активно включиться в институционализированный общественно-политический процесс.

Представляется, что руководство Дагестана  заинтересовано в нейтрализации джихадизма, но не ценой легитимизации и предоставления возможностей для развития структурам умеренного исламизма. Диалог, по мнению некоторых представителей властей республики, сыграет лишь на руку исламистам, придав им неоправданно большой общественный вес и видимость законной политической силы. Умеренные исламисты, согласно этой логике, лишь спекулируют на проблеме экстремизма, добиваясь от власти уступок и возможности беспрепятственно расширять сферу своего социального и политического влияния (подобное подозрение, впрочем, существует у власти и в отношении ДУМД). Если на республиканском уровне власть еще не определилась, нужен или не нужен, выгоден или не выгоден диалог с исламистами, то на местном уровне необходимость такого диалога осознается все более отчетливо. Некоторые представители местных органов власти в Дагестане уже на практике ведут такой диалог, и на основе уже имеющегося опыта еще больше убеждаются в его эффективности. Однако перспективы такого диалога по-прежнему зависят главным образом от авторитета, смелости и уровня политического мышления соответствующего чиновника местной администрации.

Таким образом, отношения в треугольнике власть – официальный ислам – исламское движение в Дагестане остаются непростыми и труднопредсказуемыми. Внешне главной проблемой остается джихадизм (исламский экстремизм), однако стратегический вызов государству исходит скорее от сторонников мирной, постепенной, т.н. «мягкой» шариатизации Дагестана, к числу которых принадлежит как официальное духовенство (ДУМД), так и умеренные исламисты. При этом ДУМД достаточно хорошо интегрировано в общественно-политический процесс в Дагестане, и адаптировано к особенностям дагестанской политической системы, что, в сочетании с его внушительным организационным и кадровым ресурсом, делает его влиятельным центром силы, с которым власть не может не считаться. С другой стороны, ДУМД сохраняет довольно узкий этнокорпоративный характер, и фактически замкнуто лишь на определенную часть аварской политической элиты. Сложно сказать, в какой степени религиозная структура, возглавляемая шейхом Саидом-афанди, влияет на политику этой этнической элиты, а в какой – сама является инструментом реализации этой политики. Фактически власть взаимодействует с ДУМД как с одной из существующих этнопартий, т.е. сотрудничает в одних вопросах, и жестко конкурирует в других.

В любом случае, исходным моментом любой эффективной стратегии государства в отношении ислама должно стать повышении авторитета и дееспособности самой государственной власти. Важным направлением такой стратегии могло бы стать усиление роли государственного регулирования религиозных процессов, поскольку пугающие воспоминания о воинствующем атеизме власти советских времен уже отошли в прошлое, а в условиях фрагментированного Дагестана государство будет восприниматься как более нейтральный и приемлемый арбитр, чем любая этно-ангажированная религиозная бюрократия. В свою очередь, усиление регулирующей роли государства избавит от необходимости чрезмерной административной централизации религиозной жизни и позволит постепенно развивать традиционно присущий Дагестану организационный и идейный религиозный плюрализм.

Следует напомнить, что важным рубежом в развитии джихадизма на Кавказе стал 1999 год. Если до этого джихадизм развивался в основном в форме попыток создания полулегальных исламистских анклавов, подготовки и развертывания повстанческой войны против существующего строя, то в последующем джихадизм все больше реализуется как подпольная террористическая деятельность, зачастую – с использованием боевиков-смертников, направленная в том числе против гражданского населения (т.н. «слепой» террор). Изменение характера и тактики джихадистсткого движения во многом отражает его организационный, политический и идейный кризис, обозначившийся после 1999 года – как под воздействием контрнаступления государства (активизация силового компонента противодействия радикальному исламизму, ликвидация значительной части джихадистской инфраструктуры в Чечне и Дагестане, ограничение роли внешнего фактора), так и ошибок самих джихадистов, связанных прежде всего с вторжением в Дагестан и негативным опытом радикальной шариатизации Чечни в 1996-99 гг. Тем не менее, джихадизм продолжает, и по большинству прогнозов, будет продолжать оставаться серьезной проблемой для власти и всего общества.

Осуществляемое в 2000-е годы последовательное ужесточение государственного контроля над религиозными процессами привели к важным изменениям в религиозно-политическом пространстве российских регионов.

Общественная изоляция джихадизма. Прежде всего, это касается Дагестана, где «ваххабизм», по разным оценкам, пользовался поддержкой от 5 до 10 % населения. Однако, вторгнувшись в Дагестан в альянсе с чеченскими полевыми командирами, дагестанские джихадисты мгновенно восстановили против себя подавляющую часть населения республики, включая многих из тех, кто прежде с пониманием относился к их социальным лозунгам и критике правящего режима. Радикальный исламизм окончательно потерял характер хотя бы относительно массового движения, превратившись в сеть небольших изолированных групп. Широкое возмущение действиями джихадистов в Дагестане чувствовалось и в других республиках Северного Кавказа, где оно накладывалось на усиливающиеся античеченские настроения. В Татарстане настоящий шок и волну общественного осуждения экстремизма вызвал подрыв группой местных джихадистов газопровода недалеко от г.Кукмор на севере республики в декабре 1999 г.

Кризис руководства и фрагментация радикал-исламистского движения. Причинно-следственная связь между наличием или отсутствием харизматического руководства и степенью внутригрупповой сплоченности в условиях резкого изменения политического контекста является типичной чертой любого радикального религиозно-политического движения. В российских  регионах это наиболее ярко проявилось на примере Дагестана и КЧР, где радикальная тенденция в 1990-е годы успела приобрести организационно оформленный характер. В последующем джихадисты пытались восстановить централизованные военно-политические структуры, или хотя бы создать видимость их существования. Так, периодически в Дагестане (а также через главный интернет-сайт чеченских сепаратистов «Кавказ-центр») распространялись воззвания и обращения от имени «Джамаата муджахидов Дагестана» и «Объединенного командования муджахидов Дагестана». Оценить реальный политический вес таких структур крайне сложно, однако в любом случае, скорее всего они действовали в основном на территории Чечни как составная часть чеченского сопротивления. Это, по существу, перегруппировавшиеся осколки прежнего «внешнего джамаата» Багауддина.

В наименьшей степени эти организационные тенденции коснулись джихадизма в КБР, где он изначально существовал лишь как смутная тенденция в рамках централизованного Джамаата, занимающего в целом умеренные позиции, а также в виде небольших маргинальных групп, не контролируемых Джамаатом. В Татарстане вообще не сложилось структурированного неофициального исламского движения. Можно говорить лишь о существовании ограниченного числа отдельных исламистских общин или кружков, которые формировались вокруг отдельных активистов, как тех, кто учился за рубежом, так и местных религиозных деятелей, в том числе – входящих в структуры официального духовенства. Примером такой общины являлся просалафитский джамаат в Кукморе, духовным наставником которого был получивший образование в Саудовской Аравии Абдулбасыр Аухадеев из соседнего города Вятские поляны, а административным руководителем – местный активист Рафаэль Шангараев. В последующем активность этой общины снизилась, отчасти – по внутренним причинам, отчасти – из-за жесткого контроля со стороны власти. Тем не менее, неформальные исламские кружки, в том числе с довольно радикальной идеологией, продолжают существовать во многих районах Татарстана. Наличие подобных общин служит фоном, на котором периодически звучат (прежде всего, из уст заместителя муфтия Валиуллы-хазрата) предостережения об угрозе роста «ваххабизма» в Татарстане, хотя в целом официальное духовенство и власти Татарстана не склонны драматизировать эту проблему. При этом власти жестко пресекают любые попытки радикалов создать какие-то организационные структуры (например, в 2001 г. в г. Набережные Челны некоторое время существовал Мусульманский комитет, который попытался выпускать бюллетень «Муваххид», транслирующий взгляды чеченских джихадистов, а также собирать пожертвования в поддержку «мусульман Чечни»).

Изменение характера радикал-исламистской мобилизации. В результате контрнаступления государства радикальные исламисты лишились практически всей институциональной инфраструктуры (контролировавшихся ими мечетей, медресе). Прекращение деятельности иностранных фондов, высылка иностранных миссионеров и преподавателей резко ограничили для радикалов доступ к внешней поддержке. Масштабы джихадистской пропаганды сократились. В большинстве случаев она ограничивается распространением отдельных брошюр, листовок и аудиокассет. Некоторые пропагандистские материалы распространяются через интернет-сайты, прежде всего чеченский «Кавказ-центр». В некоторых населенных пунктах Дагестана появляются джихадистские граффити (например, надпись «Джихад – дорога в рай»). Главным методом джихадистской мобилизации и пропаганды стала индивидуальная работа с молодежью. Ведущей темой радикал-исламитской пропаганды является необходимость поддержки джихада – либо путем совершения вооруженных операций на местах, либо путем переезда (хиджра) и присоединения к действующим отрядам боевиков. При этом не следует переоценивать роль идейной мотивации участия в джихаде: многими джихадистами движет чувство мести за гибель товарищей или собственные унижения, а также стремление самоутвердиться через насилие или даже просто заработать деньги. Можно говорить о тенденции социальной деградации джихадизма, который все больше опирается на маргинальные элементы и сращивается с организованной преступностью, превращаясь отчасти в специфический вид криминального бизнеса.

Изменение тактики джихадистского движения. Ликвидация в 1999 г. полулегальных исламистских анклавов (Чечня, Кадарская зона Дагестана), которые рассматривались как опорные базы для развертывания повстанческой борьбы, и ужесточение мониторинга со стороны силовых структур побудили радикальные группировки окончательно сделать ставку на подпольную диверсионно-террористическую деятельность. Результаты расследования по делу о попытке исламистского переворота в КБР и КЧР в 2000-2005 гг. показывают, что еще некоторое время среди джихадистов в этих республиках имелись сторонники повстанческих методов, однако события показали абсолютную бесперспективность этой тактики в новых условиях.

По сравнению с 1990-ми годами качественные характеристики и география террористической деятельности несколько изменились. Джихадисты стали шире использовать методы «слепого террора», а также взрывников-смертников, в том числе женщин. Теракты стали совершаться на территории всего Северокавказского региона, а также за его пределами (прежде всего, в Москве, в соответствии с принципом переноса войны на территорию противника). Подобная де-территориализация джихада, отказ ограничивать его какими-либо этнонациональными границами является одной из ключевых особенностей современного салафитского джихадизма.

Чтобы найти адекватный ответ на эту угрозу, необходимо как можно более точно оценить природу, масштабы и динамику развития джихадистского движения на российском Северном Кавказе. Джихадизм можно рассматривать как результат сложного взаимодействия целого ряда факторов, определяющих его основные аспекты. Таких аспектов несколько:

а) социально-политический (джихадизм как крайняя форма реакции на вопиющую социальную несправедливость, моральную деградацию общества, коррупцию, беззаконие и т.п.)

б) социально-психологический (джихадизм как следствие молодежного максимализма мусульман-неофитов, а также поведенческих норм и менталитета бывших членов молодежных преступных группировок, обратившихся к исламу)

в) геополитический (джихадизм как инструмент влияния внешних сил)

д) идеологический (джихадизм как следствие невежества и искаженных интерпретаций ислама)

г) личностный (джихадизм как способ реализации личных амбиций или как своеобразная вендетта)

е) националистический (джихадизм как форма вооруженного сепаратизма)

ж) криминальный (джихадизм как форма криминального бизнеса)

Как бы не оценивать пропорциональное соотношение этих факторов, совершенно очевидно, что джихадизм имеет существенные внутренние причины, и что решение этой проблемы лежит не только (а может быть, на нынешнем этапе – даже и не столько) в силовой плоскости. Возможно, акцентирование внимание на внешних факторах («джихадизм привнесен к нам извне, через зарубежную религиозную литературу, иностранные деньги, миссионеров и наемников») или криминальной стороне вопроса («джихадисты – это прежде всего преступники и бандиты, прикрывающиеся исламом») более выгодно с пропагандистской точки зрения. Однако чрезмерное увлечение такими теориями грозит увлечь власть и общество опасной иллюзией возможности чисто силового, карательно-запретительного решения проблемы («перекроем границы, перекроем каналы финансирования, переловим всех террористов и добьем все бандформирования»). Разумеется, ограничительные меры необходимы, и, например, упорядочение / ужесточение условий деятельности иностранных исламских структур на территории России после 1999 года имело некоторый позитивный эффект. В то же время, успехи в ограничении роли внешнего фактора лишь еще сильнее оттеняют недостатки в решении внутренних аспектов проблемы.

В джихадизме можно выделить два сегмента. Первый – это «практический джихадизм»: небольшие, хорошо законспирированные группы боевиков. В этих группах есть и просто бандиты, цинично прикрывающиеся исламом, и убежденные фанатики, готовые до конца сражаться против российской власти и местных «коллаборационистов». С этими джихадистами должны бороться прежде всего правоохранительные органы и спецслужбы.

Второй, гораздо больший по численности, сегмент – это «идеологический джихадизм»: молодые верующие, увлеченные радикальными идеями, но пока не переступившие грань закона. Эта молодежь представляет собой своеобразный «боевой резерв» террористических группировок. Суть политики государства и общества должна состоять в борьбе за этих людей, а не против них. Соответственно, здесь требуется совершенно иное соотношение силовых и несиловых методов. В отношении этой части джихадистов использование силовых методов воздействия (превентивного устрашения в виде арестов, избиений и морально-психологического давления) в значительной мере не только не эффективно, но и контрпродуктивно. Базовыми формами воздействия на эту категорию исламистов должны быть диалог, убеждение и просвещение.

Между тем, декларативно признавая необходимость комплексного противодействия радикальному исламизму, на практике государство продолжает уповать прежде всего на силовые инструменты. Что касается антиджихадистской пропаганды государственных структур, то она не слишком эффективна, поскольку основная часть общества и так настроена решительно против религиозно-политического экстремизма, а на идейных джихадистов можно повлиять, лишь обращаясь к ним на понятном им языке, т.е. на языке ислама. Это делает необходимым для государства поиск таких сил в самой мусульманской среде, которые могли бы стать действенными партнерами и союзниками в идеологической борьбе против джихадизма.

До сих пор главным и практически единственным «мусульманским» союзником государства остается официальное духовенство, представленное структурами Духовных управлений мусульман (ДУМ). Именно ДУМ государство предоставило практически монопольное право контроля над религиозной жизнью мусульман, рассматривая их как инструмент регулирования развития мусульманского сообщества, что предполагает, в частности, и пресечение радикальных, общественно опасных тенденций.

Между тем, политика опоры на ДУМ имеет существенное ограничение, а именно – их невысокий авторитет среди значительной части мусульман, причем особенно – среди молодежи и социально активных верующих. Примечательно, что наиболее остро кризис легитимности ДУМ протекает на Северном Кавказе, в этом наиболее сложном регионе с точки зрения проблемы джихадизма. Причин недоверия к ДУМ – как объективных, так и субъективных - немало. Но в любом случае очевидно одно: в одиночку ДУМ не в состоянии эффективно вести идеологическую борьбу и воспитательную работу по профилактике экстремизма.

Конечно, ДУМ не стоят на месте и постепенно совершенствуют свою деятельность. Однако этот темпы этого процесса не успевают за темпами нарастания проблемы экстремизма. В этой ситуации для государства возможен еще один вариант стратегии: демонополизировать исламское поле и, сохраняя за ДУМ статус привилегированного партнера, начать налаживать взаимодействие также и с другими игроками, реально действующими на исламском поле. Такой подход требует в первую очередь признания дифференцированности этого поля, и отказа от расширительного использования термина «ваххабизм», которым зачастую обозначается не только любое религиозное инакомыслие, но и просто строгое следование предписаниям религии. 

Помимо собственно джихадистов, на поле неофициального/оппозиционного ислама можно обнаружить группы реформаторов, идеологические построения которых сочетают в различных пропорциях элементы салафизма, неотрадиционализма и модернизма. Этим группам симпатизируют часть имамов, входящих в официальные исламские структуры. Четко структурировать эту часть неофициального ислама не представляется возможным, хотя очевидно, что она далеко не едина, внутри нее существует множество разногласий богословского, тактического, личностного и иного характера. Более того, по многим вопросам нелегко прочертить границу даже между этими группами и джихадистами. Однако все эти группы едины в очень важном вопросе, отличающем их от джихадистов: они категорически отрицают допустимость и целесообразность ведения вооруженной борьбы против власти и общества в условиях современной России, что делает эти группы потенциальным союзником государства. При этом не столь важно, обусловлена эта позиция этих «умеренных исламистов» осознанием гражданской ответственности и национальных интересов, или же чисто корпоративными интересами обеспечения благоприятных условий для продолжения исламского призыва внутри России.

В качестве партнера государства в деле нейтрализации джихадистских тенденций умеренные исламисты имеют определенные преимущества по сравнению с ДУМ, а именно:

1. Многие из них имеют общие корни с нынешними джихадистами, они когда-то начинали вместе, а затем разошлись. Они по-прежнему сохраняют определенные каналы коммуникации, а значит – и каналы воздействия на джихадистов.

2. Они могут разговаривать с джихадистами на понятном для них языке, прекрасно зная их систему мышления и понятий.

3. Среди них есть авторитетные лидеры, способные оттянуть часть молодежи от джихадистов. Они имеют возможность влиять и на такую «труднодоступную» часть активной мусульманской молодежи, как студенты, обучающиеся за рубежом.

Таким образом, сторонники исламизма – сложный и весьма специфический компонент общественно-политической жизни современной России. Эти люди привержены идее построения исламского общества и государства, даже если они не всегда это афишируют. Однако важно то, что среди них все больше крепнет осознание того, что этой долгосрочной цели, равно как и более практических, промежуточных целей, необходимо добиваться мирным и законным путем, с учетом реалий светского и многоконфессионального российского государства.

Существующее сегодня в России законодательство вполне устраивает подавляющее большинство мусульман, в том числе исламских активистов, поскольку оно реально дает возможность развитию исламских гражданских инициатив и превращению мусульманских общественных организаций в полноправных участников общественно-политической жизни. Поэтому главным требованием мусульманских активистов является строгое соблюдение действующего законодательства со стороны государства. Точно таким же должно быть основное требование государства к представителям исламского движения. Это является достаточной основой для сотрудничества. Способность государства приобрести новых, пусть даже непростых, партнеров среди мусульманского сообщества в борьбе с религиозно-политическим экстремизмом, обещает повысить шансы на успех этой борьбы.

Несмотря на то, что в последние годы идейное и политическое влияние джихадизма в российских регионах серьезно пошатнулось, этот процесс сопровождался тревожным качественным ростом террористической активности, и говорить о скором окончательном упадке джихадизма, по крайней мере – на Северном Кавказе – явно преждевременно. Большинство факторов, которые способствовали джихадизации исламского движения, продолжают действовать и сегодня, хотя их конфигурация и характер несколько изменилась.

Внутренние факторы. В условиях сохранения острейших социально-экономических проблем, всепроникающей коррупции и произвола местных  властей социальный протест в регионе Северного Кавказа будет неизбежно принимать порой радикальные формы, особенно учитывая менталитет горских народов, традиции местной политической культуры и широкое распространение оружия среди населения. Радикальные исламисты дискредитировали себя прежде всего связями с Чечней, а также идеологической агрессивностью, однако их социальная и моральная программа будет оставаться по-прежнему привлекательной для немалой части населения. В Дагестане многие считают, что если бы не вторжение 1999 г., влияние исламистов в республике возросло бы настолько, что превратилось бы в серьезную политическую проблему для власти. В то же время, события показали, что для Дагестана и других республик региона по-прежнему главной является этническая и клановая идентификация, и что интеграционный и мобилизационный потенциал религиозной идеологии, особенно ее радикальных трактовок, весьма ограничен. Имманентно присущий джихадизму антироссийский, сепаратистский настрой также мало соответствует доминирующим геополитическим ориентациям населения.

Наиболее остро на социальные болезни общества всегда реагирует молодежь. Вступая в исламское движение, молодежь неизбежно привносит в него изрядную долю свойственного ей максимализма и нетерпимости, что в условиях Кавказа нередко развивается дальше в направлении джихадизма. Эта тенденция будет сохраняться, поскольку исламское движение по-прежнему растет в основном за счет притока молодежи. С другой стороны, в последнее время возникли предпосылки для смягчения этой проблемы. Во-первых, темпы притока молодежи в ислам по сравнению с 1990-ми годами несколько снизились, первая волна «исламского бума» прошла. Отчасти это естественный процесс, характерный для духовной сферы всего пост-советского пространства, отчасти – результат развернувшейся в обществе антиваххабитской борьбы, порой граничащей с преследованиями за религиозные убеждения. Во-вторых, за прошедшие годы официальные и неофициальные исламские структуры укрепились и повысили свои воспитательные возможности. Раньше эти структуры просто не успевали «переварить» большое количество молодых неофитов; последние создавали некую «критическую массу», максималистский настрой которой оказывал существенное влияние на формирование групповой психологии исламского движения. Теперь же, особенно в связи с уменьшением числа неофитов, существующие институты имеют больше шансов успешно абсорбировать их и интегрировать в формирующееся «умеренное» идейно-психологическое пространство. Молодежный максимализм все равно будет где-то давать о себе знать, но, вероятно, уже в меньших масштабах.

Внешний факторсыграл немалую роль в радикализации исламского движения в 1990-е годы, однако в последние годы его влияние сократилась. Во многом это результат жестких административных и законодательных мер, предпринятых федеральными и республиканскими властями (закрытие иностранных фондов, высылка преподавателей и миссионеров, и т.п.). В то же время, первоначальная эйфория в отношении внешней исламской помощи у многих российских мусульман постепенно сменилась более спокойным, а где-то даже критическим настроем. Помощь эта далеко не всегда соответствовала местным приоритетам; кроме того, поведение арабов, в котором нередко сквозили высокомерие и меркантильность, также вызывало неприятие многих российских мусульман. Участие иностранных боевиков в нападении на Дагестан и в чеченских событиях также способствовало формированию у российских мусульман более критического отношения к внешнему фактору. В целом российские мусульмане к началу 2000-х годов получили свою «прививку» против чрезмерной восприимчивости к влиянию извне.

Со своей стороны, многие иностранные исламские структуры также несколько разочаровались в российских мусульманах, столкнувшись с расхищением благотворительной помощи, циничным соперничеством за доступ к арабским деньгам, махинациями вокруг отправки паломников в хадж, продажи книг, предназначенных для бесплатной раздачи и т.п. В результате некоторые исламские страны и организации стали сокращать масштабы помощи мусульманам России. В отношениях между российским и иностранным исламом наметилось некоторое взаимное охлаждение.

Одним из ресурсов радикализации, связанным с внешним фактором, является контингент российских мусульман, учившихся в религиозных учебных заведениях за рубежом, прежде всего в Саудовской Аравии, Египте и некоторых других арабских странах. Среди российских студентов зарубежных исламских институтов достаточно сильны радикальные, даже джихадистские настроения. Время от времени поступают сообщения о задержании российских студентов-мусульман сотрудниками спецслужб в Египте. Предстоящее возвращение этих выпускников на родину, несомненно, создает опасность укрепления радикальных элементов в российском исламе.

Однако было бы неверно рассматривать видеть в каждом «арабском» выпускнике потенциального экстремиста. Для кого-то обучение, скажем, в Саудовской Аравии действительно стало источником сильнейшей салафитской индоктринации и привело к формированию неуместных для российских условий и, как следствие, высококонфликтных трактовок ислама. Но других это, напротив, отучило от слепого преклонения перед арабами, стимулировав всплеск национальной гордости и более отчетливое осознание своей религиозно-культурной самобытности. Некоторые из этой категории «саудовских» выпускников интегрировались в официальные исламские структуры, другие – в умеренные исламистские организации.

Внешний фактор будет продолжать оказывать опосредованное воздействие на российские мусульманские регионы и через конфликт в Чечне. Первая чеченская война была одним из главных приоритетов мирового джихадизма в середине 1990-х годов. На какое-то время Чечня стала важным центром притяжения людских и финансовых ресурсов радикал-исламистского проекта, высвободившихся после начала де-эскалации конфликта в Боснии и на Балканах. Вторая чеченская война также началась в момент относительного затишья на других фронтах мирового джихада. Однако после начала палестинской интифады в сентябре 2000, после терактов в США и последовавшей войны в Афганистане осенью 2001, наконец – после американо-британской оккупации Ирака весной 2003 г. у международного радикал-исламистского движения появились новые приоритеты. С одной стороны, открытие новых фронтов джихада, разработка новых тактических приемов террористической деятельности несомненно будет оказывать стимулирующее идейное и моральное воздействие на российских джихадистов. С другой стороны, в складывающейся ситуации неизбежно хотя бы частичное оттягивание международных джихадистских ресурсов от Северного Кавказа.

Если для России в целом чеченский фактор является одним из внутренних источников роста исламского радикализма и джихадизма, то для отдельных российских регионов он может рассматриваться как внешний фактор. Начало войны в Чечне в 1994 г. стало мощным катализатором процесса джихадизации исламского движения в Дагестане. Чеченские сепаратисты-джихадисты будут и впредь продолжать оказывать радикализирующее влияние на исламское движение в российских регионах: во-первых, искусно спекулируя на несомненных фактах нарушения прав человека в Чечне российскими военными для нагнетания общих антироссийских настроений, и, во-вторых, через формирование джихадистского подполья (как за счет местных исламистов, активно поддерживающих чеченский «джихад», так и за счет отдельных представителей чеченской диаспоры). Пропаганда чеченских джихадистов, особенно на фоне усиливающейся дискриминации «лиц кавказской национальности» в «большой России», всегда будет иметь определенный отклик, особенно среди молодежи.

В то же время, наряду с сочувствием страданиям гражданского чеченского населения и осуждением методов ведения антитеррористической операции в Чечне, в соседних северокавказских республиках достаточно сильны и античеченские настроения. Это связано как с крайне негативным опытом сосуществования с квазинезависимой Чечней в 1996-1999 гг., так и поведением многих чеченцев, поселившихся в качестве беженцев в других республиках региона. Даже в исламистских кругах этих республик попытка реализации радикально-исламистского проекта в Чечне оценивается как крайне неудачная. 

Власти в Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии, а также общественные организации самой разной ориентации единодушно считают, что никакой реальной опасности исламисты не представляют, и что вся проблема была намеренно раздута Москвой с целью оказать политическое давление на руководство республик. Кроме того, представители республик не довольны тем, что широкое тиражирование в центральных СМИ проблемы исламского экстремизма способствует росту исламо- и кавказофобии в российском обществе, а также отпугивает от региона возможных инвесторов и туристов. Весьма болезненно на попытки поднять вопрос о наличии «ваххабизма» в республике реагируют власти Татарстана. В свою очередь, представители федеральных структур порой подозревают, что республиканские власти просто пытаются замолчать проблему, которая выставляет их в невыгодном свете как перед своим населением, так и перед Москвой.

В то же время, есть основания полагать, что в некоторых случаях республиканские власти, напротив, преувеличивают угрозу исламского экстремизма, чтобы либо оказать давление на центр, либо добиться от него увеличения финансовой и иной помощи. Кроме того, искусственное раздувание проблемы экстремизма используется как повод для продвижения личных и корпоративных интересов на внутриреспубликанском уровне. В частности, это позволяет руководителям МВД и других силовых структур в нужный момент продемонстрировать свою значимость и, тем самым, укрепить свои позиции во внутриполитическом раскладе.

В Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии, где сохраняется довольно острое соперничество между основными титульными нациями, на восприятие проблемы экстремизма заметно влияет этнический фактор. Так, поскольку в Карачаево-Черкесии основные очаги активности исламских радикалов расположены в карачаевских районах, некоторые представители черкесской элиты обвиняют руководство республики, в котором доминируют карачаевцы, в намеренном преуменьшении масштабов проблемы по соображениям этнической солидарности. В свою очередь, карачаевцы считают, что черкесы искусственно раздувают эту проблему, пытаясь консолидировать оппозицию на основе «карачаевской ваххабитской угрозы». В КБР контролируемые кабардинцами республиканские структуры подчеркивают, что центром исламского экстремизма является балкарский Эльбрусский район, однако районные чиновники утверждают, что это вовсе не так, и что у них все спокойно.

Официальное духовенство (ДУМ) в российских регионах, за исключением Татарстана, обычно выступает с алармистских позиций. Здесь смешивается, с одной стороны, зачастую действительно более глубокое, чем у некоторых чиновников, понимание серьезности проблемы, и, с другой стороны, чисто корпоративные интересы духовенства. Эти интересы состоят в том, чтобы, во-первых, руками государства ослабить своих конкурентов и, во-вторых, убедить государство оказывать всяческую поддержку официальному исламу как единственному противовесу экстремизму. В связи с этим ДУМ зачастую очень широко трактует понятие «ваххабизм», навешивая этот ярлык любым своим оппонентам. Более того, взаимные обвинения в пособничестве ваххабитам стали одним из обычных приемов политической борьбы между представителями самого официального ислама (например, между сторонниками муфтиев Р.Гайнутдина и Т.Таджудина).

В то же время, стремясь подчеркнуть свой авторитет и способность контролировать религиозную жизнь, руководители ДУМ иногда предпочитают говорить о маргинальном характере влияния радикалов. Кроме того, стало очевидно, что безудержное нагнетание антиваххабитской истерии легко приводит к исламофобии, которая бумерангом бьет по интересам самого же официального ислама. Что касается самих исламистов, то они иногда намеренно преувеличивают масштабы джихадистской угрозы, используя это как средство давления на власть, а иногда – напротив, явно преуменьшают ее, опасаясь спровоцировать широкомасштабные репрессии со стороны государства.

Подобное манипулирование проблемой в политических и корпоративных интересах имеет очевидные негативные практические последствия. Во-первых, это ведет к усилению взаимного недоверия между различными уровнями и структурами государственной власти, что затрудняет формирование целостной и последовательной стратегии борьбы с экстремизмом. Во-вторых, это влечет за собой дискредитацию государства в глазах общества (о чем свидетельствует, в том числе, широкое распространение конспирологических теорий), что также негативно влияет на перспективы противодействия экстремизму. 

В государственных органах преобладает недифференцированный подход к исламскому движению, нежелание или неспособность различать умеренных исламистов и радикалов-джихадистов. Конечно, некоторые чиновники и эксперты пытаются проводить такое различие, однако их позиция не является определяющей. Отчасти такой «жесткий» подход навеян представителями ДУМ, которые крайне негативно относятся к любым проявлениям религиозной активности вне рамок официальных структур. Для них все, кто критикует ДУМ или пытается работать самостоятельно, являются ваххабитами, а значит – явными или скрытыми экстремистами. Однако еще в большей степени позиция властей объясняется глубинным недоверием к исламизму, основанному как на собственном, так и на международном политическом опыте. Во-первых, поскольку все исламисты – и умеренные, и радикалы – имеют более или менее тесные контакты с зарубежным исламом, все они рассматриваются властью как проводник внешнего влияния. Во-вторых, сохраняется подозрение, что умеренные и радикалы лишь делают вид, что между ними существуют серьезные различия и разногласия; на самом деле они якобы тайно сотрудничают и поддерживают друг друга. В-третьих, даже если умеренные исламисты действительно существуют, то где гарантия, что завтра, укрепив свои позиции, они не радикализируются и не попытаются бросить силовой вызов государству? Мирная просветительская деятельность может быть лишь промежуточным этапом на пути к развертыванию вооруженного джихада, когда для этого созреют условия. Все это предполагает, что умеренный исламизм является неотъемлемой частью проблемы экстремизма, что он образует стратегический резерв экстремизма, и поэтому противодействие собственно джихадистским течениям неотделимо от противодействия исламскому движению в целом.

Следует признать, что недоверие государства к исламскому движению имеет определенные основания, и что вопрос о соотношении исламизма и политического радикализма по-прежнему остается во многом спорным. Но в таком случае исходить из принципа неизбежности джихадизации любого умеренного исламизма также некорректно. Как представляется, враждебность власти к умеренному исламизму основывается на его восприятии не только как потенциальной угрозы безопасности, но и как потенциального политического конкурента. Власть опасается, что умеренное исламское движение может в перспективе превратиться в политически влиятельную силу, способную бросить вызов существующим авторитарным режимам. С этой точки зрения умеренный исламизм предстает как еще более серьезная долгосрочная угроза для власти, чем джихадизм, который воспринимается как вполне контролируемая полицейская проблема.

Выбор стратегий противодействия экстремизму во многом зависит от того, как воспринимаются причины этого явления. Государственные чиновники и эксперты в регионах признают наличие целого комплекса внутренних и внешних факторов, порождающих экстремизм, однако важно то, как расставляются акценты.

Доминирующая схема объяснения роста экстремизма такова: в условиях острого социально-экономического кризиса и идеологического вакуума 1990-х годов часть российских мусульман, и, прежде всего молодежь, оказались восприимчивы к резко усилившемуся идейному и финансовому проникновению радикального зарубежного ислама, а ослабленные государственные структуры и традиционный местный ислам оказались не в состоянии воспрепятствовать этому проникновению. Эта схема содержит много рационального, но все же не вполне адекватно отражает реальность, особенно ее динамику.

Внешний фактор действительно сыграл значительную роль в появлении джихадизма в 1990-е годы, однако в воспроизводстве джихадизма на современном этапе его удельный вес заметно ниже. Как уже отмечалось, после 1999 г. многие каналы внешнего воздействия были перекрыты, и акцент на роли внешнего фактора сегодня связан скорее с решением внешнеполитической задачи: вписать политику Москвы в Чечне и в целом на Северном Кавказе в общемировую кампанию борьбы против международного терроризма.

Слабость государственного контроля за религиозно-политическими процессами действительно сыграла немалую роль в распространении джихадизма, облегчая радикалам мобилизацию ресурсов и создавая у них ощущение безнаказанности и иллюзию собственной силы, что лишь подогревало их агрессивность и политические амбиции. Кроме того, слабость государства привела к росту мощному преступности, в том числе организованной, и многие представители властных структур подчеркивают криминальную составляющую джихадизма.

Слабость альтернатив радикальному исламизму проявилась на двух уровнях. С одной стороны, государство, особенно в первой половине 1990-х годов, практически самоустранилось от процесса формирования новых общественных ценностей, призванных заменить развалившуюся социалистическую идеологию. Однако надежды на то, что экономическая и политическая либерализация сама собой приведет к победе либерального толерантного общественного сознания, не оправдались. Государство оказалось не в состоянии предложить привлекательный светский идеологический проект, способный конкурировать в борьбе за сознание значительной части мусульманской молодежи.

С другой стороны, выявились очевидные слабости официального исламского проекта, олицетворяемого организационными структурами и идеологическими конструкциями ДУМ. Многие представители власти считают, что официальное духовенство систематически проигрывает в идеологическом противоборстве с радикальными исламистами. Сами представители ДУМ ссылаются на оставшееся в наследство от советских времен глубокое религиозное невежество населения, а также на крайне ограниченные материальные ресурсы официального духовенства и отсутствие должной поддержки со стороны государства.

К.И. Поляков